Лллв

Быть бетой на факультете бокса — это особый вид извращенного удовольствия. В мире, где каждый второй считает, что исход поединка решают альфьи феромоны и природная агрессия, я методично и с ледяным спокойствием ломал этот стереотип челюсть за челюстью. Мне двадцать один, мой хук слева отправляет в глубокий нокаут даже самых самоуверенных качков, а язык режет больнее любого рассечения над бровью. Я привык рассчитывать только на себя, ненавидел проигрывать и терпеть не мог, когда в мою жизнь совали нос.

Особенно если этот нос принадлежал моим двум законным мужьям.

Да, именно так. Во множественном числе. Брак по расчету, гениальная афера моего драгоценного дядюшки, который ради спасения своего трещащего по швам бизнеса без малейших угрызений совести продал меня. Чон Чонгук и Ким Тэхён были женаты уже пять лет до того, как в эту идиллическую картину вписали меня. Два невероятных, влиятельных альфы: один — тридцатилетний кадровый военный со взглядом, от которого курсанты строем уходят в обморок, второй — тридцатидвухлетний хирург с пальцами пианиста, бархатным голосом и аурой человека, знающего о человеческом теле слишком много.

Наше счастье заключалось лишь в одном: последние пару лет они жили и работали за границей, пока я спокойно учился в Сеуле. Отношения у нас были, мягко говоря, прохладными. Точнее, со старшим Тэхёном мы изредка переписывались — доктор постоянно пытался навести мосты, нащупать какую-то душевную близость, присылал дурацкие фотографии и ненавязчиво намекал, что семье пора бы собраться под одной крышей. А вот с Чонгуком мы при каждом звонке собачились так, будто делили чемпионский пояс. У нас были одинаково упрямые характеры: на его командный тон я выдавал отборный сарказм, на его попытки контролировать — демонстративно делал всё наоборот. Кто он вообще такой, чтобы мне указывать?

Но райская жизнь на расстоянии закончилась во вторник вечером. Они вернулись в Корею.

Дядя, этот круглый дурак, буквально на коленях умолял меня явиться на семейный ужин в безумно дорогой ресторан. Я согласился только ради того, чтобы он отвязался, и весь вечер сидел с каменным лицом, медленно пережевывая мраморную говядину.

– Ты совсем похудел, Тэхён-а, – тихо произнес старший Тэхён, плавно покручивая в пальцах бокал с сухим вином. Его глубокие темные глаза внимательно сканировали меня с ног до головы, задерживаясь на костяшках пальцев. – В спортивном общежитии тебя не кормят? Или ты принципиально игнорируешь доставки, которые я тебе оформляю?

– В общежитии меня кормят прекрасно, хён, – отозвался я, не глядя на него. – А твои курьеры с фермерской спаржей и лососем на пару только смешат парней в качалке. Боксеры едят рис и мясо, а не натюрморты.

– Тебе бы поучиться манерам, мелочь, – подал голос Чонгук.

Он сидел напротив в идеально выглаженной черной рубашке с расстегнутым воротом, из-под которого виднелись четкие ключицы и краешек татуировок. В его темных глазах плескалась привычная дерзкая насмешка.

– Тебе старшие задают вопрос, а ты огрызаешься. В армии за такой тон драят плац зубной щеткой до рассвета.

– К твоему огромному сожалению, командир Чон, я не в твоей роте, – оскалился я в ответ, скрестив руки на груди. – И строить меня не получится. Подавишься.

– Хочешь проверить? – Чонгук прищурился, в его позе появилось что-то опасно-тягучее, хищное. Он любил этот огонь во мне, и это бесило сильнее всего.

– Мальчики, не ссорьтесь за едой, – с мягкой, но безоговорочной властностью вмешался доктор Ким, и его пальцы под столом на мгновение, словно случайно, коснулись моего бедра, заставив меня едва заметно вздрогнуть. – Мы так давно не виделись. Давайте обойдемся без синяков хотя бы в первый вечер.

И всё могло бы закончиться относительно мирно, если бы дядя, в попытке заполнить неловкую паузу, радостно не выпалил:

– А у Тэхёни, между прочим, завтра в университете грандиозный день! День открытых дверей, фестиваль факультетов! Спортивный блок готовит показательные выступления!

Я замер с вилкой в руке, мысленно отправляя дядю в глухой нокдаун.

– Вот как? – брови Чонгука поползли вверх, на губах заиграла откровенно издевательская ухмылка. – Показательные выступления? Наш маленький боксер будет драться на публике?

– Нет, – отрезал я. – Это внутреннее мероприятие. Посторонним вход запрещен.

– Для попечителей университета и выпускников национального резерва двери открыты всегда, детка, – нежно улыбнулся старший Тэхён. – Мы обязательно придем. Нам ведь так интересно посмотреть на твои таланты вне ринга.

Я скрипнул зубами. Вечер был безнадежно испорчен.

---

Следующее утро началось как эпизод дурацкой второсортной комедии.

День открытых дверей на факультете единоборств — это всегда хаос. Но сегодня мои однокурсники превзошли самих себя. Вместо того чтобы спокойно разминаться перед общим номером, эти бараны за кулисами спортивного зала умудрились сцепиться с ребятами с тяжелой атлетики. Причина? Кто-то занял чужую скамью для жима и выпил чужой протеин с банановым вкусом.

Итог: масштабная, идиотская потасовка прямо перед выходом на сцену.

Я в этом цирке благоразумно не участвовал. Мне было банально лень тратить силы на бессмысленное махание кулаками, поэтому я просто сидел на матах в углу, наблюдая за этим побоищем и потягивая холодный чай. Когда пыль улеглась, передо мной предстала элитная сборная нашего курса: у Минхо заплыл правый глаз, у Чжихуна был разбит нос и криво налеплен пластырь, а наш главный запевала Санву сверкал смачным фингалом на полщеки.

Единственным человеком с идеально чистым, красивым лицом оставался я.

– И как мы, по-вашему, должны выступать? – поинтересовался я со смесью презрения и глубокой тоски. – Мы должны были презентовать факультет, а выглядим так, будто нас переехал асфальтоукладчик.

– Да нормально всё, Кан, – шмыгнул носом Чжихун, поправляя марлю. – Спортивный дух! Боевые шрамы! Скажем, что это реализм!

Дело в том, что руководство университета ради «привлечения абитуриентов» обязало каждый факультет подготовить не просто спарринги, а творческий номер. И наши гении решили станцевать. Настоящий, мать его, зажигательный хип-хоп с элементами акробатики. Пятеро шкафоподобных парней весом под восемьдесят килограммов каждый должны были синхронно двигаться под бодрый бит.

Я надел самые широкие, мешковатые джинсы, какие только нашел, и черную оверсайз-футболку.

– Выходим, – скомандовал староста.

Мы вывалились на ярко освещенную арену. Трибуны были забиты студентами, родителями и гостями. И первое, что я увидел, стоило мне занять исходную позицию во втором ряду — два ряда кресел в секторе для почетных гостей прямо по центру.

Они сидели там.

Чонгук в военной парадно-повседневной форме цвета хаки, от которой за версту несло дисциплиной и железом, развалился в кресле, закинув ногу на ногу. Его темный, тяжелый взгляд мгновенно нашел меня, и на тонких губах расплылась хищная, предвкушающая улыбка. Рядом с ним Ким Тэхён — в безупречном бежевом пальто, кашемировом свитере и тонких стильных очках, поправлял волосы с ленивой грацией сытого леопарда. Он подмигнул мне прямо через весь зал.

Я закатил глаза, мысленно считая до десяти. Ладно. Станцуем, откланяемся и разбежимся. Ничего сложного.

Заиграла музыка — тяжелый, вибрирующий бас. Мы начали двигаться. Первые тридцать секунд всё шло на удивление гладко: мы прыгали, делали четкие взмахи руками, публика на трибунах восторженно орала, глядя на разбитые физиономии моих однокурсников, которые при этом пытались выдавать дерзкий фристайл. Я двигался на автомате, чувствуя на себе жгучее, почти осязаемое внимание двух пар глаз.

Кульминацией номера должен был стать синхронный перекат и прыжок в стойку.

Но судьба — редкостная стерва.

Минхо, у которого из-за заплывшего глаза напрочь сбился глазомер, не рассчитал траекторию. При развороте он со всей дури наступил широкой кроссовкой на нижний край штанины Чжихуна. Тот, потеряв равновесие, с паническим криком взмахнул руками и всем своим центнером чистых мышц полетел прямо в меня.

– Курва... – успел прошипеть я за долю секунды до катастрофы.

Чжихун зацепил мою ногу. Я попытался вывернуться, но законы физики оказались сильнее моего боксерского баланса. Мы по принципу домино рухнули на блестящее покрытие арены: Минхо с грохотом снес Санву, Чжихун придавил меня, а чья-то шальная рука в панической попытке за что-то ухватиться намертво вцепилась в ткань моих любимых широких джинсов.

Раздался оглушительный, смачный треск.

Ткань не просто порвалась. Она лопнула по боковым и внутренним швам от самого пояса до щиколотки, превращая левую штанину в лохмотья, а правая распустилась до бедра. Мы кучей-малой замерли на полу.

В зале на секунду повисла гробовая тишина. Музыка всё еще бодро гремела из колонок, отбивая победный ритм.

Я лежал на спине, тяжело дыша, с прижатым к груди локтем Чжихуна. Медленно опустил взгляд вниз. Мои модные, широченные дизайнерские штаны приказали долго жить: левая нога была полностью оголена, демонстрируя подтянутое, тренированное бедро и краешек спортивного белья, а остатки ткани драматично раскинулись по полу, превратившись в подобие дерзкой, рваной макси-юбки с экстремальным разрезом.

Сначала захрипел Минхо. Затем Чжихун тихо прыснул, сотрясаясь всем телом.

Я посмотрел на парней: один с фингалом, второй с перекошенной челюстью, третий с пластырем на носу — и все мы лежим вповалку, как мешки с картошкой, а я красуюсь голыми ногами посреди университетского стадиона.

Это было настолько нелепо, стыдно и абсурдно, что меня прорвало.

Я запрокинул голову и расхохотался. Громко, искренне, до рези в животе. Следом за мной заржала вся наша побитая банда, а через секунду трибуны просто взорвались хохотом и аплодисментами. Смеялись все: судьи, студенты, ректор. Мы с трудом поднялись, держась друг за друга, я картинно придержал края своей новообретенной «юбки», сделал нелепый реверанс в сторону зрителей, и зал зашелся в овациях.

Но когда я поднял глаза на первый ряд, мой смех застрял в горле.

Старший Тэхён сидел, сняв очки. Его улыбка была широкой, очаровательной, но глаза потемнели, блестя опасным, нескрываемым восторгом. Он не сводил взгляда с моего обнаженного бедра, и в этом взгляде было слишком много голодного, собственнического интереса.

А Чонгук... Чонгук не смеялся вовсе.

Его челюсти были сжаты так, что на щеках ходили желваки. Альфа буквально застыл на месте, пожирая меня горящими, яростными глазами. Вся его напускная насмешливость испарилась — осталась лишь глухая, первобытная ревность от того, что сотни чужих глаз прямо сейчас пялились на открытое тело его младшего мужа. Он медленно поднялся со своего места еще до того, как стихла музыка.

– Уходим, живо, – бросил я парням, сгребая обрывки джинсов в кулак, и хромая от остаточного смеха, поспешил за кулисы.

В раздевалке все еще звенел наш гогот, когда тяжелая дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Парни мгновенно заткнулись.

На пороге стояли они.

От Чонгука исходила настолько плотная волна тяжелой, давящей альфьей ауры, что мои однокурсники, секунду назад чувствовавшие себя героями, синхронно сглотнули и вжали головы в плечи.

– Вон отсюда, – негромко, но стальным тоном произнес военный.

Объяснять дважды не пришлось. Парни, бросив сумки, вихрем вымелись из раздевалки, оставив меня наедине с двумя разъяренно-соблазнительными проблемами. Доктор Ким мягко прикрыл дверь за их спинами и щелкнул замком.

– Ну и что за представление? – я демонстративно сел на скамейку, дерзко закинув пострадавшую ногу на ногу и скрестив руки. – Пришли выразить восхищение нашей хореографией?

Чонгук подошел в три широких шага. Одним резким движением он сорвал с плеч свой тяжелый форменный китель и буквально швырнул его мне на колени, закрывая обнаженную кожу.

– Прикройся, немедленно, – прорычал он, нависая надо мной. Его темные глаза пылали. – Ты совсем с ума сошел? Ты видел, сколько там сидело альф? Ты специально это устроил?

– Чонгук, успокойся, – бархатным голосом осадил его Тэхён. Он подошел ближе, неторопливо снял свое пальто, повесив его на крючок, и плавно опустился передо мной на одно колено. – Ты же видишь, мальчик просто упал.

Тонкие, прохладные пальцы хирурга осторожно легли на мою оголенную щиколотку, слегка сжав ее. Я напрягся, намереваясь отдернуть ногу, но хватка врача была обманчиво мягкой и непреклонной.

– Не ушибся? Связки целы? – Тэхён поднял на меня взгляд снизу вверх. В его улыбке сквозила нежная, дразнящая забота, но ладонь медленно, миллиметр за миллиметром, скользнула выше по икре, посылая предательские мурашки по коже. – Хотя зрелище было потрясающее. Твои ноги... это преступление против общественной морали, Кан Тэхён.

– Руки убрал, доктор Ким, – буркнул я, пряча смущение за привычной грубостью, хотя кончики ушей предательски запылали. – Я в полном порядке. А ты, капитан, – я вскинул подбородок на Чонгука, – перестань на меня рявкать. Я не просил вас приходить. И уж тем более не планировал лишаться штанов.

– Ты наглый, мелкий засранец, – Чонгук наклонился ниже, упираясь ладонями в скамью по обе стороны от моих бедер, запирая меня в ловушку. От него пахло порохом, кожей и мускусом — остро, пьяняще. – Ты хоть понимаешь, как ты выглядел? Все пялились на тебя. На то, что принадлежит нам.

– Я никому не принадлежу, – огрызнулся я, глядя прямо в его черные зрачки. Мое сердце колотилось где-то в горле, но отступать я не собирался. Никогда. – Я бета. Я не ваш омега, чтобы сидеть взаперти.

– Ты наш муж, Тэхён-и, – тихо, с мягкой угрозой напомнил старший Тэхён, поднимаясь с колен и вставая за спиной Чонгука. Его рука легла военному на плечо, но взгляд был прикован к моим губам. – И кажется, раздельное проживание слишком разбаловало тебя. Ты забыл, каково это — быть частью семьи.

– Мы это исправим, – усмехнулся Чонгук, и в его глазах наконец-то мелькнула та самая игривая, опасная искра, от которой перехватывало дыхание. – Сегодня же собираешь вещи из общежития. Ты переезжаешь к нам.

– Что?! – я дернулся было встать, но китель Чонгука соскользнул, а руки альфы тут же перехватили мою талию, прижимая обратно к дереву скамьи. – Вы с дуба рухнули? Я никуда не поеду!

– Поедешь, боксер, – прошептал Чонгук почти в самые мои губы. – Или мне придется вынести тебя отсюда на руках прямо в этих рваных лохмотьях на глазах у всего твоего курса. Выбирай.

Я с яростью посмотрел на Чонгука, потом перевел взгляд на старшего Тэхёна, который за спиной военного лишь довольно щурился, потирая подбородок. Они были невыносимы. Упрямые, ревнивые, наглые собственники.

И самое ужасное заключалось в том, что внутри меня, под слоем ледяного сарказма и привычной брони, впервые за все эти годы вспыхнуло что-то дикое, острое и чертовски азартное.

– Ладно, – процедил я, криво ухмыльнувшись и сжав пальцами ткань кителя на своих коленях. – Забирайте. Но предупреждаю сразу: если вы думаете, что загнали меня в угол — этот раунд останется за мной.

– Мы на меньшее и не рассчитывали, детка, – тихо рассмеялся старший Тэхён, закрывая за нами всеми дверь раздевалки окончательно.