Ну вот опять

Вселенная определенно издевалась над Шин Соён. Издевалась цинично, методично, с упоением садиста и размахом безумного драматурга. Иначе всю ее проклятую биографию нельзя было объяснить ни законами логики, ни теорией вероятностей, ни банальным невезением.

Судите сами.

Сначала она была обычной сиротой в Сеуле, считала копейки, вкалывала на трех подработках, мечтала о банальной стабильности и тишине — и в восемнадцать лет вписалась под бампер несущегося грузовика. Смерть? Нет, слишком просто. Ее выдернули из стынущего тела и швырнули в другой мир, оказавшийся ее забытой колыбелью. Раз.

Она очнулась в лесах Ишгара, где дух-хранитель с манией величия устроил локальный апокалипсис, и почти сразу угодила в дурдом под вывеской «Хвост Феи». В место, где здравый смысл расстреливали каждое утро при входе, а нервные клетки Соён начали хоронить друг друга на первой же неделе. Два.

Она выяснила, что в прошлой жизни, четыре века назад, носила имя Син Леора и была, мать ее за ногу, древней богиней света, приятельствовавшей с драконами и создававшей духов щелчком пальцев. Три!

А дальше… дальше счет просто позорно сбился.

Нападение «Фантом Лорда» и гигантский шагающий замок. Райская башня с психованным Джераром и угрозой пробуждения Зерефа. Бунт Лаксуса, когда над Магнолией повисли грозовые тучи, заряженные чистым безумием. Охота на «Орасион Сейс». Эдолас — мир, где магия текла через костыли, а ее собственная копия, если бы и существовала, наверняка торговала бы пылесосами (кстати, на память о той дыре у нее осталась отличная накидка на левое плечо, трофей законный, возврату не подлежал). Затем священный остров Тенрю, чертов Гримуар Хэрт, появление Акнологии и семь лет сна в стазисе сферы Первой.

Проснулись — и снова в карьер. Великие Магические Игры, разборки со взбесившимися драконами из Врат Затмения, ужасы Тартароса с демонами Зерефа, где от яда и проклятий тошнило даже ее божественную суть. Потом — распавшаяся и вновь собранная гильдия, вторжение империи Арболес, спригганы, бессмертный черный маг и, наконец, вишенка на этом залитом кровью и гарью торте — финальная схватка с Акнологией в пространстве между временами.

Они победили. Всех победили. Мир был спасен, враги лежали мордами в грязи, а «Хвост Феи» привычно разносил трактиры, празднуя викторию.

И всё, чего хотела Соён — это две простые, кристально ясные вещи: тройной горький кофе без сахара и возможность проспать ближайшие триста лет. Ну, может, еще утащить в охапку одно гиперактивное розоволосое чудо, уткнуться носом в пропахшую дымом и корицей ключицу Нацу и заставить его сидеть смирно хотя бы полдня. Она даже была согласна слушать его треп про жареное мясо, лишь бы он не дергался и просто был рядом, живой, теплый и оглушающе надежный.

Но кто дает богиням спать?

Правильно. Никто. И особенно — Магический Совет, чтоб им всем пусто было на том свете.

«Госпожа Соён, верховная Син Леора, спасительница Ишгара, там в северных предгорьях пространство лопнуло после схватки с Черным Драконом! Зашейте, пожалуйста, оно фонит!» — передразнивала она напыщенного председателя всю дорогу через перевал.

Она пошла. Пошла, зевая и спотыкаясь, волоча за собой духа света Гелиоса, который сейчас благоразумно сжался до размеров упитанного белого пса с золотистыми кончиками ушей и хвоста.

И что в итоге?

В предгорьях обнаружился недобитый фанатик Зерефа. С запретным артефактом времен Эпохи Распада, с глазами, горящими религиозным экстазом, и с криком: «Великий Маг обретет покой в вечности, и ты последуешь за ним!»

А дальше случился огромный, оглушительный, чудовищный «БУМ». Артефакт не просто сдетонировал — он срезонировал со старым разломом от Анимы и божественной силой самой Соён. Пространство взвизгнуло, свернулось в трубочку, хрустнуло и проглотило ее целиком.

---

Падение сквозь слои реальности ощущалось так, словно тебя засунули в стиральную машину, включили отжим на две тысячи оборотов, а потом выкинули в окно.

Соён приземлилась на обе ноги — сказывались сотни часов спаррингов с Эрзой, рефлексы тела работали быстрее, чем успевали возмутиться затекшие мышцы. Подошвы низких черных ботинок со скрипом затормозили по… зеркально начищенному паркету?

Она замерла, слегка пригнувшись. Рука машинально легла на ремень под грудью, пальцы в белой перчатке коснулись фиксатора, готовые призвать световой клинок. Волосы — черные пряди верхнего яруса каре взметнулись и плавно опустились, нижние длинные локоны скользнули по бедрам — облепили шею.

Тишина. Мертвая, гулкая, заставленная сотнями взглядов тишина.

Первое, что ударило по вискам — воздух.

Здесь не было эфира.

Вообще. Ноль. Абсолютный, вакуумный нуль привычных мано-частиц, которыми дышал Ишгар. Атмосфера казалась странной, плотной, тяжелой, напоенной какой-то совершенно иной, чужой, скрытой силой, словно застоявшаяся вода в колодце.

Соён медленно выпрямилась. Огляделась.

Она стояла посреди чертова бального зала. Огромного, монументального, заваленного лепниной, сусальным золотом, тяжелым бархатом и тысячами хрустальных подвесок на колоссальных люстрах. Последний раз она видела столько показной, удушающей роскоши в Крокусе, во дворце Меркурий, когда король Фиора закатил бал после Магических Игр.

Но атмосфера здесь явно была не праздничной. Это был апогей драмы. Настоящий семейный кризис, перенесенный на подмостки великосветского зверинца.

Слева от нее застыл мужчина с темно-синими, почти черными волосами. В его осанке сквозило венценосное величие, но лицо было бледным, как у покойника. Во взгляде синих глаз бушевала невыносимая смесь шока, отрицания и старой, глубоко въевшейся вины, от которой у Соён невольно заныли зубы — она слишком часто видела такой взгляд у Джерара, когда тот вспоминал свои грехи.

Рядом стоял молодой парень с золотыми волосами, в идеально подогнанном парадном мундире. Он не смотрел на венценосца. Его глаза были прикованы к девушке напротив, и в этом взгляде читалась гремучая смесь из яростной нежности, растерянности и слепой готовности броситься на ее защиту хоть против целой армии.

Напротив этой пары разворачивалась еще более странная картина.

Там стояла девушка. Каштановые мягкие волосы, черты лица благородные, тонкие, а глаза — цвета плавленного медового золота. Спокойные. Слишком спокойные для ситуации, в которой задействованы вооруженные стражники и десятки аристократов с раскрытыми ртами. Ее взгляд, цепкий и расчетливый, буравил стоявшую посреди зала хрупкую светловолосую особу в пышном платье, которая мелко дрожала и казалась воплощением невинной жертвы.

Каштановолосую со спины прикрывали трое молодых мужчин, держась плотной стеной: один — рыжий, в строгих очках, с мягким, но готовым взорваться насилием взглядом; второй — широкоплечий, шатен с бешеной, предвкушающей ухмылкой на широком лице (Соён мысленно присвоила ему ярлык «местный Эльфман, только причесанный»); и третий — пепельно-белый, хмурый, рука которого уже лежала на эфесе тонкой шпаги.

По запаху, по биению крови, по структуре ауры Соён безошибочно классифицировала их: братья. Они прикрывали каштановую насмерть.

Но внимание Соён зацепило вовсе не это.

Ее божественное зрение, оставшееся от сущности Син Леоры, включилось само собой, анализируя пространство. Взгляд метнулся к светловолосой трясущейся барышне в центре зала, потом к мужчине с темно-синей гривой.

Запах крови и плоти — идеальное совпадение. Дочь. Родная, кровная дочь.

А вот душа…

Соён прищурилась, и черные глаза стали темнее ночи. Нити духа не обманешь. Душа этой светловолосой «принцессы» была чужой. Она скрипела в чужом теле, как ржавые шестеренки, она не подходила к сосуду по частоте вибраций, фонила фальшью, искусственностью и какой-то наглой, примитивной жадностью. Словно чужой разум насильно втиснули в плоть истинной наследницы.

– Подмененная душа?! – вырвалось у Соён звонко, четко, с искренним профессиональным недоумением.

Голос прозвучал как удар колокола в гробовой тишине зала.

Сотни голов синхронно повернулись в ее сторону. Аристократы вжались в колонны. Стражники у дверей дернули алебарды. Мужчина с темно-синими волосами опешил, явно не понимая, откуда в тронном зале посреди королевской трагедии нарисовалась девица в белом жакете без рукавов, коротких боевых шортах с ремнями на бедрах и с желтой загогулиной на голой голени.

«А эта каштановолосая… — Соён перевела взгляд на девушку с медовыми глазами. — Ее душа тоже странная. Она не подмененная, нет, она родная для этого мира… но почему от нее тянется эфирная нить к… иллюзии книги? Что за бред? Словно ее судьбу кто-то записал на бумаге, а она эту бумагу выплюнула и растоптала?»

Внезапно воздух в зале потяжелел. Не просто потяжелел — его сжало гигантским прессом, выбивая кислород из легких.

Это не было магией стихий. Это не было жаром Игнила или ледяной стужей Грея.

Это была первородная, тяжелая, концентрированная мощь чужого мира, не знающего эфира, но подчинившего себе саму материю воли. Давление было разрушительным, слепым и безжалостным. Оно не защищало блондинку — тому, кто давил, похоже, было глубоко плевать на плачущую девицу.

Соён медленно, с усилием преодолевая вязкое сопротивление пространства, повернула голову к дальней галерее.

Там стоял мужчина.

Белые, как первый снег на пиках Фиора, волосы. Скучающий, бесконечно пресыщенный взгляд. И глаза — точь-в-точь такого же цвета плавленного медового золота, как у стоящей внизу каштановолосой девушки.

Соён узнала эту мощь. Так фонили верховные архимаги. Так фонили существа, стоящие на вершине пищевой цепочки целого континента. Этот человек был не просто силен — он был здесь абсолютным хищником. Настоящим отцом каштановой. И прямо сейчас этот ублюдок решил проверить внезапно свалившуюся с потолка чужачку на прочность, впечатывая ее аурой в паркет.

Колени Соён дрогнули. Не от страха — от чудовищного физического веса, упавшего на плечи. Ремень-фиксатор на левом плече натянулся, накидка из Эдоласа тяжело колыхнулась.

Она застыла. Медленно подняла взгляд к расписному плафону с ангелочками. В груди поднялась такая волна вселенской, неизбывной, ядовитой тоски, что захотелось выть.

И Соён завыла. Протяжно, искренне, запрокинув голову, не обращая внимания на сотни ошалевших аристократов:

– А-а-а-а-а-у-у-у-у… Прекрасно! Великолепно! Просто зашибись!

Из белого пространства за ее спиной с тихим хлопком соткался Гелиос. Он принял форму полутораметрового поджарого лиса с ослепительно белой шерстью, горящими желтыми узорами на боках и тремя пушистыми хвостами, взвихрившими воздух искрами. Дух сел рядом с ней на паркет, с достоинством обернул лапы хвостом и насмешливо прищурил янтарные глаза.

– Я же говорил тебе, дитя, не трогать тот артефакт, – невозмутимо пророкотал лис прямо в тишину бального зала. Голос его звучал древне, гулко и бархатисто, заставив половину знати рухнуть в обморок от говорящего зверя.

– Заткнись, блохастый кусок света, заткнись! – в бешенстве прошипела Соён, тыча пальцем в потолок. – Гелиос, это шутка! Чертова, несмешная, космическая шутка! Я спасла чертов Фиор! Я запечатала врата времени! Я хотела спать триста лет в теплой постели! Я хотела свое горькое кофе по утрам! Я хотела не отлипать от розоволосого чуда ни на секунду, я была готова терпеть его идиотскую гиперактивность, его подгоревшие стейки и вопли «Я аж воспылал!» круглые сутки!

Она резко опустила голову, сверкнув черными, наливающимися золотом глазами прямо на беловолосого сноба на галерее.

– А вместо этого я что?! Стою посреди чужого бального зала, на меня таращатся напудренные индюки… и меня пытается раздавить к полу местный папаша с кризисом доверия, в теле которого НЕТ ЭФИРА! Меня! Богиню света! Первый раз в этой гребаной жизни меня прижимает к паркету смертный без капли магии Ишгара!

Она стиснула зубы, чувствуя, как от злости закипает кровь, и снова сорвалась на крик, обращаясь к лису:

– Это шутка! Такого просто быть не может! Черт… А-а-а! Убей меня, Гелиос! Убей меня прямо здесь, я больше не могу вывозить этот цирк! Я устала! Я ухожу на пенсию!

– Ты бессмертна по праву искры, Леора, – меланхолично напомнил дух, зевнув и обнажив внушительные белоснежные клыки. – И если ты не перестанешь позорить мое имя своими криками, этот беловолосый невежа решит, что мы слабы.

В зале повисла такая тишина, что было слышно, как в дальнем углу падает шпилька из прически какой-то герцогини.

Мужчина с темно-синими волосами — явно император этой богадельни — медленно сделал шаг вперед. Рука его сжалась на рукояти парадного меча.

– Кто… ты такая? – голос правителя дрожал от ярости и глухого изумления. – Как ты посмела проникнуть в Большой тронный зал во время имперского суда? И что значат твои безумные слова о… подмененной душе?

Соён даже не взглянула на него.

Она медленно перевела взгляд на галерею, где беловолосый продолжал давить своей аурой. Он не ослабил хватку — напротив, золотые глаза мага сузились, в них промелькнул холодный исследовательский интерес, словно он препарировал редкую букашку.

– Слышь, седой, – тихо, с пугающей отчетливостью произнесла Соён.

Чернота в ее глазах треснула. Из глубины зрачков брызнул ослепительный, чистейший, первозданный золотой свет. Свет, который помнил рождение звезд и дыхание Дракона Пламени. Свет, который выжигал скверну Зерефа и держал барьеры против Акнологии.

– Ты кого к полу давить вздумал, сосунок?

ВСПЫШКА.

Никакого заклинания. Никаких кругов магии. Просто божественная воля Син Леоры, вырвавшаяся наружу сквозь усталость и раздражение Шин Соён.

Золотая ударная волна разошлась во все стороны с оглушительным сухим треском. Тяжелое гравитационное давление беловолосого лопнуло, как мыльный пузырь, столкнувшись с наковальней. Хрустальные люстры под потолком жалобно зазвенели, несколько оконных витражей брызнули осколками наружу, а стражников смело назад, впечатав в полированный мрамор стен.

Беловолосый маг на галерее впервые за все время изменился в лице. Он отшатнулся на полшага назад, его пальцы впились в перила, а зрачки сузились в нити. Сила, ударившая в него, была иной природы. Она не подчинялась законам его мира, она была древней, абсолютной и не знала пощады.

Каштановолосая девушка внизу резко вскинула голову, прикрывая лицо ладонью от слепящего сияния. Ее трое братьев мгновенно выставили щиты, но золотой свет Соён даже не коснулся их — он обогнул их аккуратной, ювелирной волной, ударив только по тем, кто проявлял агрессию.

Свет погас так же внезапно, как и вспыхнул.

Соён стояла на прежнем месте. Черные пряди волос растрепались, дыхание было ровным, но в глазах застыло ледяное упрямство существа, прошедшего через ад и вернувшегося обратно только ради того, чтобы выпить кофе.

– Гелиос, – бросила она через плечо.

– Слушаю, госпожа, – лис приподнялся, скалясь на оцепеневший зал.

– Если здесь нет нормального заварного кофе, я сожгу этот сарай до фундамента и пойду пешком искать пространственный разлом.

– Разумное решение, – согласился дух. – Хотя архитектура весьма недурна. Напоминает эпоху до Великого Раскола.

– Плевать на архитектуру. У них на паркете семейная драма, а меня в нее втянули без моего согласия.

– Женщина! – рявкнул золотистоволосый юноша, закрывая собой каштановолосую и одновременно выхватывая клинок. – Назови себя! Ты шпионка Башни? Или наемница мятежников? Отвечай немедленно, иначе…

Соён устало повернула к нему голову:

– Мальчик, спрячь зубочистку, пока я не завязала ее узлом вокруг твоей благородной шеи. Я пять минут назад дралась с темными магами в другом измерении, у меня гудит в ушах, и меньше всего на свете мне интересно слушать писк юноши с синдромом рыцаря.

– Как ты смеешь… – начал было он, но каштановолосая девушка неожиданно положила узкую ладонь ему на предплечье.

– Нассар, стой, – негромко, но властно произнесла она.

Ее медовые глаза внимательно, без капли страха изучали странную гостью. Взгляд девушки упал на одежду Соён, на желтую эмблему на ее ноге, на перчатки без пальцев и, наконец, остановился на лице.

– Ты сказала… подмененная душа? – спросила она. Голос каштановолосой был чистым, мелодичным, но в нем звенела скрытая сталь. – О ком ты говорила?

Соён вздохнула, запустила пятерню в верхний ярус своих коротких волос, взъерошив их, и ткнула указательным пальцем в перчатке прямо в трясущуюся белокурую девицу, вокруг которой до сих пор хлопотал бледный император:

– О ней, разумеется. О ком еще?

Зал ахнул. Блондинка судорожно всхлипнула и спряталась за плечо темно-синего мужчины:

– Ваше Величество… отец… я не понимаю… кто эта сумасшедшая? Она пытается очернить меня! Я истинная принцесса! Анализ крови… священное древо признало меня!

– Кровь у тебя правильная, дура, – безжалостно отрезала Соён, сделав шаг вперед. Звук ее низкого ботинка по паркету прогремел громче грома. – Тело — сто процентов этого мужика с синими волосами. Генетика, запах, структура ауры сосуда — все сходится. Ты его дочь по мясу и костям.

Император замер, его лицо исказилось:

– Тогда о чем ты говоришь?! Элленсия — моя дочь! Законная наследница престола!

– Мясо — твое. А вот душу туда запихнули чужую, – Соён говорила сухо, лениво, словно читала нотацию бестолковым новичкам в гильдии. – Я богиня света, ваше сиятельство или как там тебя по титулу. Я эти фокусы видела еще четыреста лет назад, когда темные маги баловались с переселением разума. Твоя настоящая дочь либо умерла при рождении, либо ее выдернули из тела, а в этот пустой сосуд утрамбовали какую-то мутную дрянь. От нее фонит гнилью, искусственной магией и завистью. У нее даже духовные каналы не совпадают с физическими нервами, ее же наизнанку выворачивать должно в полнолуние! Вы что, слепые тут все?

Блондинка — Элленсия — побледнела так, что стала прозрачной. Ее слезы мгновенно высохли. В глазах, которые секунду назад казались невинными, мелькнул первобытный, омерзительный ужас разоблачения. Она уставилась на Соён как на демона, сошедшего со страниц запретного гримуара.

А Соён уже потеряла к ней интерес. Она перевела взгляд на каштановолосую:

– А у тебя ситуация еще смешнее, девочка.

Каштановолосая напряглась. Ее братья за спиной сделали синхронный шаг вперед. Тот, что напоминал Эльфмана, хрустнул костяшками пальцев:

– Полегче на поворотах, пришелица. Филомель под защитой рода Левид.

– Да хоть под защитой дракона, мне до лампочки, – фыркнула Соён. – Филомель, да? Так вот, Филомель. Твоя душа целая. Настоящая. И папаша твой вон там на жердочке сидит, белобрысый, глаза у вас одинаковые, как под копирку сляпанные. Но вокруг тебя висит морок. Пространственно-временная петля, привязанная к какому-то иллюзорному фолианту. Ты знаешь то, чего знать не должна, потому что прочитала свою судьбу в какой-то книжке, верно? И решила эту судьбу сломать об колено.

Филомель отшатнулась. Ее безупречная маска спокойствия треснула. Медовые глаза распахнулись в немом шоке. Ни одна живая душа в этом мире — ни приемный отец-император, ни Нассар, ни настоящая семья — не знали о существовании «Книги». О том проклятом романе, который она нашла в саду и который предрекал ей казнь как «фальшивой принцессе».

– Откуда… – одними губами выдохнула Филомель.

– Я видела Врата Затмения, милая, – криво усмехнулась Соён, скрестив руки на груди. – И видела ублюдков, которые пытались переписать историю, манипулируя временем. Запах временной магии я за версту учую. Книга, которую ты читала — это не пророчество. Это ментальная закладка какого-то шутника, который хотел развлечься, стравив две семьи и разрушив империю. И судя по тому, как паникует эта фальшивка в белом… план почти сработал.

В тронном зале повисла такая тишина, что стало слышно прерывистое дыхание императора.

Мужчина медленно переводил взгляд с Соён на дрожащую Элленсию, затем на Филомель, которую воспитывал как дочь долгие годы, и наконец — на галерею, где стоял глава Башни Магов, Поллакс Левид.

– Поллакс… – глухо выдавил император. – Это правда?

Беловолосый маг медленно опустил руки с перил. Его надменное лицо оставалось непроницаемым, но в глубине медовых глаз вспыхнул опасный, расчетливый огонь. Он перевел взгляд с Соён на свою настоящую дочь, Филомель.

– Я почувствовал искажение в Элленсии, когда она вошла в зал, Юстис, – холодно произнес владыка Башни. – Но посчитал это воздействием темных артефактов. Однако эта… чужеземка права. Сила, которую она продемонстрировала, стоит за гранью нашего понимания маны. И если она говорит, что в теле твоей дочери сидит паразит… значит, так оно и есть.

Элленсия взвизгнула:

– Ложь! Все это ложь! Отец, не слушай их! Они в сговоре! Башня хочет свергнуть тебя!

– Заткнись, ради всех богов, – поморщилась Соён, потирая висок. – У меня от твоего ультразвука сейчас голова лопнет. Гелиос, свяжи ее светом, чтоб не дергалась, пока они тут генетическую экспертизу проводят.

Белый лис фыркнул, взмахнул хвостом, и из воздуха соткались тонкие золотые ленты. Без единого слова, без заклинаний они оплели Элленсию с ног до головы, запечатав ей рот и мягко уложив на ковер. Фальшивка только мычала и яростно вращала глазами, но божественный свет Син Леоры держал намертво даже демонов высшего ранга — куда уж там смертной душе с чужой памятью.

Соён развернулась спиной ко всей этой картине, демонстративно игнорируя стражу, обнаженные мечи и растерянного императора, у которого на глазах рушилась вся картина мира.

Она подошла к Филомель. Остановилась в двух шагах. Трое братьев дернулись, но девушка остановила их жестом.

Соён была невысокого роста — едва доставала каштановолосой до плеча. Но от ее фигуры, обтянутой в белый жакет с золотом и боевые шорты, исходило такое ощущение несокрушимой, многовековой силы, что никому в зале и в голову не пришло бы назвать ее хрупкой.

– Эй, фальшивая принцесса, – негромко сказала Соён.

– Я больше не принцесса, – так же тихо, но твердо ответила Филомель. – Я Филомель Левид.

– Да мне плевать на твои фамилии. Ты выжила? Выжила. Судьбу послала к черту? Послала. Семью нашла? Нашла, – Соён кивнула на троих братьев за ее спиной и на белого мага на галерее. – Молодец. Хвалю. Наш мастер гильдии тобой бы гордился. Он тоже вечно орет, что судьба — это тряпка, которой мы вытираем ноги, если она пытается диктовать нам условия.

Филомель моргнула, и в уголках ее губ впервые за этот бесконечный день промелькнула слабая, искренняя улыбка:

– Спасибо. Наверное.

– Не за что. А теперь — главный вопрос жизни, вселенной и всего остального, – Соён сложила руки на груди и уставилась на Филомель взглядом, полным глубочайшей, экзистенциальной скорби. – У вас здесь есть кофе? Нормальный, черный, горький, сваренный в турке, от которого сердце колотится как бешеное?

Филомель растерялась:

– Эм… кофе? В Башне Магов есть запасы южных зерен. Мой отец… очень любит крепкий кофе, когда работает по ночам.

Соён медленно повернулась к галерее. Посмотрела на беловолосого герцога Поллакса.

Тот стоял, сложив руки на груди, и с