.

Гул в ушах не прекращался даже тогда, когда за последним гостем захлопнулась входная дверь. В квартире номер сорок два на четвёртом этаже пахло дешёвым портвейном, прокисшей едой и застарелым, въевшимся в обои табачным дымом. Этот запах преследовал Нила всю его недолгую жизнь, оседая на коже несмываемой плёнкой.

Нил сидел на холодном линолеуме в углу узкого коридора, подтянув худые колени к подбородку. Сквозь растянутый ворот застиранного свитера неприятно сквозило: входная дверь закрывалась неплотно, деревянная коробка давно рассохлась. В гостиной, прямо на полу у дивана, тяжело и с хрипом дышала мать. Она отключилась минут десять назад, после того как разбила об стену очередную кружку и сорвала голос на мужчину, чьё лицо Нил даже не пытался запомнить. Их лица всегда смазывались — одинаково опухшие, небритые, пахнущие перегаром и чужой, пугающей агрессией.

У Нила ныло плечо — мать толкнула его в дверной косяк, когда он попытался забрать у неё ключи от квартиры. Отца у него не было никогда. Ни воспоминания, ни даже выцветшей фотографии. Была только она: ломающаяся от крика, непредсказуемая женщина, которая видела в сыне лишь напоминание о собственных ошибках.

Нил вздрогнул, когда с потолка осыпалась мелкая белая пыль. Снизу послышался глухой стук — кто-то колотил по трубе отопления.

Так происходило каждую неделю. Соседи снизу менялись часто: дом считался дешёвым, клоповником на окраине, куда люди попадали не от хорошей жизни. Но три недели назад на третьем этаже, прямо под ними, поселился кто-то новый. Нил пару раз видел его на лестнице: невысокий светловолосый парень с непроницаемым лицом, одетый во всё чёрное, с тяжёлыми армейскими ботинками на ногах и повязками на предплечьях. От него веяло холодом и опасностью совершенно иного толка, чем от собутыльников матери.

Внезапно раздался стук.

Не в трубу. Не снизу. Входная дверь содрогнулась от четырёх коротких, оглушительно громких ударов, от которых в груди у Нила всё оборвалось.

Он замер, перестав дышать. Сердце забилось о ребра, как пойманная птица. Мать в комнате только невнятно простонала и перевернулась на живот, не собираясь просыпаться. Стук повторился — на этот раз настойчивее, требовательнее, с глухим гулом чугунного кулака.

Нил с трудом поднялся на ноги. Колени мелко дрожали, тело ломило от недавней стычки, а в висках пульсировал липкий, унизительный страх. Он подумал, что это вернулся тот мужчина. Или кто-то из дружков матери, решивший выбить дверь.

Он подошёл к двери на цыпочках, не зажигая тусклую лампочку в прихожей, и заглянул в мутный глазок.

На лестничной площадке, освещённой тусклой желтоватой лампой, стоял парень снизу. Блондин стоял, засунув руки в карманы свободной толстовки, чуть склонив голову набок. Лицо его казалось высеченным из белого камня — ни единого признака раздражения, лишь абсолютная, пугающая пустота в медово-карих глазах.

– Открывай, – произнёс парень за дверью. Голос был негромким, но настолько отчётливым, будто между ними не было доски из ДСП. – Я знаю, что ты стоишь там и дышишь мне в замочную скважину.

Пальцы Нила похолодели. Он потянулся к замку, подчиняясь какому-то неосознанному приказу, щёлкнул задвижкой и приоткрыл дверь на несколько дюймов, оставив цепочку натянутой.

– Чего вам? – выдохнул Нил. Собственный голос показался ему хриплым и жалко надломленным.

Эндрю — Нил слышал это имя от почтальонши пару дней назад — даже не посмотрел на цепочку. Его взгляд медленно скользнул по бледной щеке Нила, по рассечённой губе, по синяку, уже наливающемуся багровым на его скуле, и остановился на широко распахнутых, испуганных голубых глазах.

– У вас там вечеринка? – монотонно поинтересовался Эндрю. – Потому что штукатурка с моего потолка сыплется мне в кофе. А я очень не люблю, когда в мой кофе что-то падает.

– Мы... она уже спит, – пролепетал Нил, судорожно вцепившись пальцами в край двери. – Всё закончилось. Шума больше не будет, правда. Извините.

Эндрю вытащил из кармана руку. В его пальцах блеснул новенький раскладной мобильный телефон.

– Мне плевать, закончилось оно или только начинается, – ровным тоном сказал блондин. – Я не спал двое суток из-за криков твоей ненормальной семейки. Терпение — это не то, чем я славлюсь. Ещё один звук, один упавший стакан, и я наберу три цифры. Полиция приедет минут через десять, учитывая район. Пусть они разбираются, кто здесь кого режет.

Слово «полиция» ударило Нила под дых хлеще любого кулака.

Воздух в лёгких словно превратился в битое стекло. Полиция. Если сюда приедет полиция, они увидят мать. Они увидят пустые бутылки, кровь на полу, следы побоев на Ниле. Они начнут проверять документы, а документов у них либо не было вовсе, либо они были фальшивыми настолько, что любой патрульный разоблачил бы их в два счёта. Мать в припадке ярости выдаст их обоих, или его заберут в приют, или... или их найдут те, от кого они бежали последние несколько лет. Мир, такой хрупкий, державшийся на соплях и чужих объедках, рухнет прямо сейчас.

Нил судорожно сорвал цепочку и распахнул дверь настежь.

Эндрю не шелохнулся, только бровь едва заметно дёрнулась вверх, когда Нил буквально вывалился на лестничную клетку. Его трясло крупной, неконтролируемой дрожью. Он прижал ладони к груди, глядя на Эндрю снизу вверх с неприкрытым, диким отчаянием, слёзы обожгли уголки глаз вопреки всей его попытке держаться.

– Нет, пожалуйста! – сорвался голос Нила на сиплый шёпот. – Пожалуйста, не звони! Я умоляю тебя, не надо в полицию!

Эндрю молчал, глядя на него тяжёлым, немигающим взглядом. Телефон всё ещё лежал на его раскрытой ладони.

– Пожалуйста, – Нил готов был опуститься на колени, его била лихорадка, перед глазами всё плыло. – Я всё уберу. Я свяжу её, если она начнёт кричать, я закрою все окна, я сам буду сидеть тихо, ты даже шагов не услышишь! Только не вызывай их... Пожалуйста. Нам нельзя. Мне нельзя...

– Перестань, – оборвал его Эндрю. В голосе не было сочувствия, но телефон мгновенно исчез обратно в кармане толстовки. – Прекрати скулить. На тебя тошно смотреть.

Нил судорожно вдохнул, зажав рот ладонью, чтобы заглушить вырывающийся всхлип. Он ненавидел себя за эту слабость, ненавидел каждую клетку своего тела, которое подвело его прямо сейчас перед совершенно чужим человеком. Но страх был сильнее гордости. Страх в его жизни всегда был сильнее всего.

Эндрю заглянул через плечо Нила в полумрак квартиры. В нос ему ударил тяжёлый запах перегара. На полу виднелось бесформенное тело женщины, укрытое грязным пледом, а вокруг блестели осколки керамики.

– Твоя мать? – спросил Эндрю.

– Да, – едва слышно отозвался Нил, обхватив себя руками за плечи. Его пальцы впились в ткань свитера.

– И часто она так?

– Какая разница? – вырвалось у Нила прежде, чем он успел прикусить язык. Он тут же испуганно осёкся: – Прости. Пожалуйста. Я просто... я уберу осколки сейчас. Шуметь не буду, обещаю.

Эндрю окинул его долгим, оценивающим взглядом. Он задержался на разорванном рукаве, на худых, почти прозрачных запястьях, на следах пальцев на тонкой шее подростка. Нил выглядел так, будто любое неосторожное прикосновение разломит его надвое. Живое воплощение виктимности, брошенный щенок, которого пинали все, кому не лень, но который всё ещё отчаянно цеплялся за жизнь.

– Ты обут? – внезапно спросил Эндрю.

Нил моргнул, опустив взгляд на свои ноги в старых носках с протёртыми пятками.

– Нет...

– Надевай кеды, – скомандовал блондин, разворачиваясь спиной к открытой двери. – И пошли.

– Куда? – Нил отступил на шаг назад, в спасительную тьму своей прихожей. Внутренний зверёк заголосил об опасности.

– Вниз. Если ты останешься здесь подметать среди ночи, ты опять что-нибудь уронишь. А я хочу тишины. И у меня есть пластырь, на случай если ты решишь истечь кровью прямо на моём коврике.

– Я никуда не пойду, – Нил упёрся взглядом в пол. – Я не знаю тебя.

Эндрю остановился у перил и обернулся через плечо. На его губах мелькнула тень злой, острой усмешки, которая ни капли не коснулась глаз.

– Меня зовут Эндрю. Теперь знаешь. У тебя есть тридцать секунд, пока я снова не передумал насчёт звонка в диспетчерскую. Время пошло.

Паника снова сдавила горло. Нил понимал, что это безумие — идти в квартиру к незнакомому, агрессивному парню, который только что угрожал ему. Но альтернатива была хуже. Альтернативой были мигалки полицейских машин во дворе.

Спотыкаясь, Нил заскочил в квартиру, наспех натянул стоптанные кроссовки, даже не завязывая шнурки, прикрыл входную дверь на защёлку и вышел на площадку.

Эндрю уже спускался по ступеням. Его шаги были на удивление бесшумными, несмотря на тяжёлую подошву ботинок. Нил поплёлся следом, держась за холодные облупленные перила, готовый в любую секунду развернуться и бежать.

Квартира номер тридцать восемь пахла совсем иначе. Здесь не было вони перегара и гнили. Пахло сухой мятой, крепким чёрным кофе, сигаретами и свежей краской. Мебели почти не было: матрас прямо на полу, застеленный идеально чёрным бельём, низкий столик, два складных стула и огромная куча коробок в углу, до которых у хозяина, видимо, ещё не дошли руки.

Эндрю захлопнул дверь, но не стал запирать её на нижний замок, словно показывая, что выход свободен. Он прошёл на крошечную кухню, щёлкнул кнопкой электрического чайника и достал из кармана пачку сигарет.

– Садись, – он кивнул на стул у стола.

Нил остался стоять у стены в прихожей, прижавшись к ней лопатками.

– Зачем ты это делаешь? – тихо спросил он. – Ты ведь мог просто вызвать копов.

– Мог, – согласился Эндрю, чиркая зажигалкой. Огонёк на мгновение озарил его острое лицо и короткие золотистые ресницы. Он выпустил струю дыма в открытую форточку. – Но твоё лицо было настолько жалким, что меня чуть не стошнило. Терпеть не могу людей, которые смотрят на меня так, будто я держу в руках топор.

– Ты держал в руках телефон. Это хуже, – пробормотал Нил.

Эндрю медленно повернул голову. Глаза его сузились, изучая гостя с новым, неожиданным интересом.

– Вот как? Интересная шкала ценностей. Большинство нормальных детей в твоей ситуации молят о помощи, когда их мамаша решает использовать их вместо боксёрской груши.

– Я не нормальный, – отрезал Нил, опуская взгляд на мыски своих кроссовок. – И мне не нужна помощь. Мне нужно, чтобы нас оставили в покое.

– Ты сам себе противоречишь, – фыркнул Эндрю. Он отошёл от форточки, открыл навесной шкафчик и вытащил аптечку — дешёвую пластиковую коробку с красным крестом. Поставив её на стол перед свободным стулом, он снова посмотрел на Нила. – Сядь. Или мне придётся привязать тебя к этому стулу.

Нил сглотнул, поколебался несколько секунд, но всё же сделал шаг вперёд. Тело ныло так сильно, что перспектива просто опуститься на твёрдую поверхность казалась непозволительной роскошью. Он осторожно опустился на край стула, готовый вскочить в любую секунду.

Эндрю не стал подходить к нему сам. Он просто толкнул коробку с медикаментами по гладкой поверхности стола прямо к рукам Нила.

– Там антисептик и бинты. Твоя губа выглядит отвратительно. Испачкаешь мне пол — заставлю мыть языком.

Нил уставился на пластиковую коробку. Руки мелко подрагивали, когда он открыл защёлки. Внутри всё было аккуратно сложено: ватные диски, перекись, пластыри, мази от ожогов и ушибов. Содержимое говорило о том, что хозяин аптечки слишком хорошо знал, что такое травмы.

– Спасибо, – выдавил из себя Нил, смочив ватку прозрачной жидкостью. Перекись зашипела на разбитой губе, обожгла резкой болью, заставив его зажмуриться и втянуть воздух сквозь зубы.

– Не благодари меня, – равнодушно бросил Эндрю, наливая в две кружки кипяток. В одну он бросил пакетик чая, во вторую насыпал три ложки растворимого кофе и невероятное, дикое количество сахара. – Это не благотворительность. Завтра ты пойдёшь и найдёшь способ заставить её заткнуться. Кляп, снотворное, мешок на голову — мне плевать. Но если я ещё раз проснусь в три часа ночи от звука бьющейся посуды, я спущу тебя с лестницы лично. Без участия органов правопорядка.

– Договорились, – слишком быстро, почти с облегчением ответил Нил.

Физическая угроза была для него понятной. Она была привычной, осязаемой, её можно было просчитать, пережить или избежать. В ней не было казённых кабинетов, чужих цепких взглядов, отпечатков пальцев и неизбежного смертного приговора.

Эндрю пододвинул к нему кружку с чаем. Парень стоял слишком близко, и Нил невольно напрягся, вжимая голову в плечи. Эндрю заметил этот рефлекс. Его взгляд потемнел, став ещё более колючим, но он сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию.

– Как тебя зовут? – спросил Эндрю, опираясь бедром о кухонную тумбу.

Нил замер с ватным диском в руке. Ложь была его второй натурой, спасательным кругом, щитом. Но почему-то здесь, в полупустой кухне, освещённой одной голой лампочкой, под взглядом этих пустых, невозможных глаз, соврать оказалось трудно. Он почувствовал, что этот парень распознает фальшь в ту же секунду.

– Нил, – выдохнул он. Имя было фальшивым, очередным в длинной череде псевдонимов, но для этого города оно было его настоящим именем. – Нил Джостен.

– Нил, – повторил Эндрю без всякого выражения, пробуя слово на вкус. – Джостен. Звучит глупо.

– Твоё имя тоже не самое обычное, – огрызнулся Нил, сам пугаясь своей смелости. Ранимость, прятавшаяся за слоями страха, внезапно уступила место тихому, отчаянному упрямству.

Эндрю лишь медленно моргнул, словно дерзость Нила его ни капли не задела, а лишь подтвердила какую-то его собственную теорию.

– Пей чай, Джостен. И сиди тихо. Я собираюсь дочитать книгу, и если ты издашь хоть один звук, я выкину тебя обратно на четвёртый этаж через балкон.

– Я умею молчать, – сказал Нил. Он обхватил горячую кружку озябшими ладонями, чувствуя, как тепло медленно просачивается сквозь онемевшую кожу.

Эндрю достал из-под кучи коробок потрёпанную книгу в мягкой обложке, опустился прямо на пол, прислонившись спиной к кухонному шкафу, и раскрыл страницу. Он больше не смотрел на Нила. Он вообще вёл себя так, словно парня за столом не существовало.

В квартире наступила тишина. Не та удушливая, страшная тишина, которая повисала наверху в ожидании новой вспышки ярости матери, а другая — плотная, спокойная, пахнущая мятой и дешёвым табаком.

Нил сделал маленький глоток обжигающего чая. В груди впервые за последние несколько месяцев что-то немного разжалось, отпуская вечный, сводящий с ума спазм. Он смотрел на светлые волосы парня, сидящего на полу, на его неподвижный профиль, и не понимал, почему чувствует себя в безопасности рядом с человеком, который десять минут назад угрожал сломать ему жизнь.

Они не были друзьями. Дружбы между ними не могло быть в принципе — Нил не умел доверять, а Эндрю, казалось, презирал само это понятие.

Но этой ночью трещины на потолке квартиры тридцать восемь перестали расти. И когда за окном начало медленно сереть небо, Нил всё ещё сидел на стуле, сжимая остывшую кружку, впервые за долгое время зная, что если мир сверху начнёт рушиться окончательно, у него есть куда спуститься на один пролёт вниз.