Ььь

Быть бетой в мире, где балом правят феромоны, идеальные генетические пары и инстинкты, – это всё равно что родиться без слуха на концерте классической музыки. Ты видишь, как двигаются смычки, замечаешь экстаз на лицах слушателей, но внутри тебя царит спокойная, глухая тишина. Никакого сладкого дурмана, никаких вспышек агрессии во время гона, никаких затуманенных течкой глаз. Просто ровный пульс, обычные человеческие мысли и кроссовки, стоптанные на пятках.

Меня зовут Чхве Субин. Мне двадцать два года, я учусь на юридическом факультете и вот уже три года как замужем. Точнее, женат. Хотя в моем случае даже язык спотыкается о правильное слово.

Меня отдали замуж, когда мне едва стукнуло девятнадцать. Мои родители погибли рано, и вырастили меня дядя со своим мужем. Они любили меня так, как умели, отдавая последнее, но когда на пороге нашего скромного дома появились юристы огромного, влиятельного клана, дядя просто посмотрел на меня усталыми, полными слез глазами и тихо сказал: «Субин-а, согласись. Так мне будет спокойно. Ты не пропадешь, у тебя будет всё».

И я согласился. Я просто кивнул, спрятал руки в карманы безразмерного худи и подписал бумаги, сделавшие меня частью семьи из шести человек.

Семьи, в которую я так и не смог по-настоящему войти.

Для них я был странным придатком. Тихим уголком в доме, наполненном бурей страстей, запахов и власти. Мои мужья были словно сошедшими с экранов небожителями. Пак Богом – старший из нас, тридцатидвухлетний омега, ведущий хирург и наследник целой сети престижных клиник. Человек с такой обезоруживающе нежной улыбкой и взглядом, полным искренней доброты, что рядом с ним хотелось опуститься на колени. Он всегда носил идеально отглаженные брюки и шелковые рубашки, пах белым чаем и был воплощением аристократизма. Рядом с ним был Бён Бэкхён – его ровесник, тоже блестящий врач, острый на язык, насмешливый, но внимательный до пугающей дрожи.

А еще альфы. Сон Хёну – тридцатилетний военный офицер с фигурой древнегреческой статуи, молчаливый, надежный, перед взглядом которого не мог устоять абсолютно никто, включая меня. Ким Ён Дэ – тоже военный, высокий, статный, с резкими чертами лица и военной выправкой, от которого за версту веяло дисциплиной и опасностью.

И, наконец, Ян Чонвон. Ему было всего двадцать. Младший альфа, гордость семьи, лучший студент закрытой элитной академии, куда принимали только чистокровных альф и редких омег. Чонвон был потрясающе красив: кошачий разрез глаз, безупречные манеры, искренность, которая заставляла людей влюбляться в него с первого взгляда. Его обожали все.

Все, кроме меня, потому что рядом с ним я чувствовал себя неуклюжим чудовищем.

Я носил мешковатые спортивные штаны, безразмерные футболки, растянутые свитеры и кеды, в которых можно было намотать двадцать километров по кампусу и не стереть ноги. Юриспруденцию для меня выбрал дедушка семьи – просто ткнул пальцем в престижную специальность, и я покорно пошел зубрить кодексы. Когда я не учился, я либо сидел в своей дальней комнате в их огромном особняке, либо сбегал к университетским друзьям.

С ними я был другим. С ними я громко смеялся, показывая глубокие ямочки на щеках, шутил невпопад и не боялся быть смешным. Но стоило мне переступить порог дома, как уверенность испарялась. Особенно когда на меня смотрел Богом – с такой тихой, щемящей нежностью, от которой у меня внутри всё переворачивалось и заставляло сомневаться: заслуживаю ли я вообще находиться рядом с ними?

Сегодня в нашем университете проходил грандиозный День открытых дверей, плавно перетекающий в весенний фестиваль. И они обещали прийти.

– Эй, Субин, ты гитару из картона доклеил? – из-за фанерной кулисы высунулась взлохмаченная голова Минхёка, моего однокурсника. – Нам через пятнадцать минут на сцену, а у тебя еще парик не надет!

– Да клею я, клею, – пробормотал я, прижимая пальцем полоску серебристого скотча к бутафорскому инструменту.

Мы подготовили абсурдную комедийную постановку: пародию на популярное музыкальное шоу, где я играл роль незадачливой рок-звезды, которая в финале должна была исполнить дурацкий, совершенно нелепый танец вместе с подтанцовкой в костюмах гигантских овощей. Это было глупо, смешно и абсолютно не вязалось с образом прилежного студента юридического, но именно этого мне и хотелось – выплеснуть накопившееся напряжение.

Вдруг Минхёк замер, глядя куда-то в сторону зрительного зала через щель в занавесе, и шумно сглотнул:

– Твою мать, Субин… По-моему, к нам в актовый зал только что зашла делегация из Министерства обороны и королевского дворца одновременно.

Мое сердце пропустило удар. Я подошел к кулисе и осторожно выглянул наружу.

Зал был забит студентами, но во втором ряду образовалась странная зона почтительного вакуума. Они пришли. Все.

Пак Богом сидел чуть склонив голову, слушая что-то, что шептал ему на ухо Бэкхён. На Богоме был кремовый кашемировый джемпер поверх белой сорочки, темные брюки со стрелками и пальто, аккуратно сложенное на коленях. Он выглядел так элегантно, словно сидел в ложе венской оперы, а не на скрипучем деревянном кресле третьесортного актового зала. Справа от него возвышались Хёну и Ён Дэ. Даже в гражданской одежде – простых черных водолазках и куртках – они выглядели так, будто контролировали весь периметр безопасности здания. Их широкие плечи и тяжелые, цепкие взгляды заставляли сидящих рядом студентов невольно выпрямлять спины.

А рядом с Хёну сидел Чонвон. В стильном форменном блейзере своей закрытой академии, с идеально уложенными волосами. Он крутил в руках программку фестиваля и выглядел скучающим ровно до тех пор, пока его взгляд не скользнул по кулисам. Мне показалось, что он посмотрел прямо мне в глаза, хотя из темноты сцены меня вряд ли было видно.

– Ну всё, Субин-а, надевай парик, – вздохнул Минхёк, похлопав меня по плечу. – Пора позориться на глазах у высшего общества.

Я натянул на голову ярко-розовый растрепанный парик, накинул на плечи леопардовый пиджак с чужого плеча, поверх своих любимых широких серых джинсов, и взял в руки картонную гитару.

«Была не была, – подумал я, закусив губу. – В конце концов, я бета. Мне не нужно соответствовать их стандартам идеальности».

Зазвучала грохочущая, намеренно фальшивая музыка. Занавес пополз в стороны, заливая сцену слепящим желтым светом софитов.

Зал взорвался аплодисментами и смехом в первую же секунду, когда я выкатился на середину сцены на одном колене, делая вид, что беру безумное соло на немой картонке. Я забыл обо всем. Забыл о семейных обязательствах, о брачном контракте, о том, что я чужой среди них. Я пел дурацким фальцетом, корчил рожи, прыгал по сцене так, что мои кроссовки скрипели по деревянному настилу.

А потом начался танец.

Вместе с парнями в костюмах моркови и баклажана мы выстроились в линию и начали синхронно, с абсолютно серьезными лицами исполнять сложную, но уморительно нелепую хореографию девичьей поп-группы, виляя бедрами и делая пальцами «сердечки».

Зал буквально стонал от хохота. Я не выдержал и сам широко, искренне улыбнулся. Мои щеки прорезали глубокие ямочки, глаза превратились в полумесяцы, и в этот момент я случайно посмотрел во второй ряд.

Бэкхён хохотал, запрокинув голову и прикрывая рот ладонью. Ён Дэ прятал улыбку в воротник водолазки, качая головой, а каменное лицо Хёну смягчилось так сильно, что морщинки в уголках глаз сделали его невероятно теплым.

Но ярче всего были двое других.

Пак Богом смотрел на меня. Не на глупый парик, не на картонную гитару. На мое лицо. Его глаза сияли такой нежностью, будто он смотрел на самое драгоценное чудо на свете, а мягкая, трепетная улыбка тронула его губы.

А Чонвон… Чонвон не смеялся. Он подался вперед, вцепившись пальцами в подлокотники кресла, и смотрел на то, как я двигаюсь, как блестят от пота мои виски и как открыто я смеюсь. В его глазах полыхнул тот самый альфий темный огонь, которого я всегда подсознательно боялся и которого никогда не умел расшифровывать.

Музыка оборвалась на оглушительном финальном аккорде. Мы замерли в дурацкой финальной позе, тяжело дыша. Зал взорвался овациями. Студенты свистели, топали ногами, кричали наши имена.

Я поклонился, срывая с головы дурацкий парик и тряхнув своими темными, влажными волосами, чувствуя, как горит лицо.

За кулисами царил хаос. Все обнимались, поздравляли друг друга, передавали бутылки с холодной водой. Я прислонился к холодной кирпичной стене коридора, стараясь перевести дыхание и сдирая с себя леопардовый кошмар, оставаясь в простой белой мешковатой футболке.

– Ты был просто великолепен, Субин-и.

Этот голос невозможно было спутать ни с чьим другим. Бархатный, спокойный, пахнущий свежезаваренным чаем и дорогой клиникой.

Я вскинул голову.

Пак Богом стоял в двух шагах от меня. Без пальто, в безупречно сидящей рубашке, расстегнутой на верхнюю пуговицу. За его спиной в полутемный коридор служебного входа неспешно вошли остальные. Они словно заполнили собой всё пространство, вытеснив из него весь остальной мир.

– Я… это просто глупая студенческая самодеятельность, хён, – я неловко потупился, теребя край футболки. Моя уверенность снова рассыпалась в прах. – Вам не обязательно было приходить на такой бред. У вас ведь операции, служба…

– Бред? – раздался резкий, чуть хрипловатый юношеский голос.

Чонвон шагнул вперед, оттесняя даже старших. Он подошел вплотную, так близко, что я почувствовал тепло, исходящее от его тела. Он был чуть ниже меня, но его альфья аура давила с такой силой, что мне инстинктивно захотелось сделать шаг назад, но сзади была лишь кирпичная стена.

– Ты на репетициях проводил ночи напролет ради этого? – спросил Чонвон, заглядывая мне в лицо своими темными кошачьими глазами. – Чтобы потом назвать это бредом?

– Чонвон, не дави на него, – тихо, но веско произнес Хёну, кладя тяжелую ладонь на плечо младшего. Альфа послушался, но взгляда не отвел.

Богом подошел ближе. Он достал из кармана белоснежный хлопковый платок и, не спрашивая разрешения, мягко коснулся моего лба, промокая выступивший пот. Его пальцы случайно задели мою щеку, и по моей коже пробежали мурашки. Я замер, боясь пошевелиться.

– Мы пришли, потому что ты звал нас, Субин-а, – тихо сказал Богом, заглядывая мне в глаза с той самой обезоруживающей нежностью. – И потому что мы хотели увидеть тебя настоящего. Ты ведь никогда так не улыбаешься дома.

Слова застряли у меня в горле. Я почувствовал, как к глазам предательски подступают слезы от этой внезапной, сокрушительной искренности.

– Дома ты ходишь как тень, – добавил Бэкхён, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди. На его лице не было привычной насмешки, только внимательная сосредоточенность. – Зубришь свои кодексы, прячешься в комнате. Мы уже начали думать, что ты нас ненавидишь.

– Я не ненавижу вас! – выпалил я быстрее, чем успел подумать. Мой голос прозвучал слишком громко в пустом коридоре. – Я… я просто…

– Ты думаешь, что ты лишний, – закончил за меня Ён Дэ. Его низкий, ровный голос прозвучал как вынесение вердикта. – Потому что ты бета. Потому что этот брак устроили без твоей воли. Ты думаешь, что мы смотрим на тебя сверху вниз.

Я опустил голову, глядя на носки своих старых кед. Молчание было лучшим подтверждением.

Я чувствовал себя чудовищем среди них – неловким, не умеющим выражать чувства, не обладающим запахом, который мог бы привлечь альфу или успокоить омегу.

Вдруг я почувствовал, как чужие пальцы мягко легли мне под подбородок, заставляя поднять голову. Это был Чонвон. Его лицо было напряженным, но в глазах плескалась незнакомая мне ранее уязвимость.

– Ты сегодня сиял так, что весь зал смотрел только на тебя, – тихо, с легким нажимом произнес Чонвон. – Я сидел там и сходил с ума от злости, потому что каждый альфа в этой аудитории пялился на твои ямочки. И я не мог встать и зарычать на них, потому что ты… потому что ты даже кольцо наше не носишь на шее, прячешь под одеждой.

Я растерянно моргнул. Цепочка с кольцом действительно была спрятана под воротом футболки.

– Ты не чужой, Субин, – Богом снова коснулся моего плеча, и его прикосновение было легким, словно лепесток. – Мы терпеливо ждали три года, пока ты привыкнешь. Мы не давили, давали тебе пространство, чтобы ты закончил учебу, чтобы освоился. Но если ты думаешь, что мы приняли тебя в семью из жалости или долга… ты глубоко ошибаешься.

– Ни один из нас не стал бы связывать свою жизнь с тем, кто ему безразличен, – спокойно произнес Хёну, глядя на меня прямо и открыто. – Даже ради чести клана.

Мое сердце колотилось где-то в горле. Все эти три года я строил глухую стену отчуждения, убеждая себя, что я здесь лишь случайный гость, ошибка распределения, бедная бета, которую приютили из милости. А они… они просто ждали, когда я перестану бояться.

– Хватит стоять на сквозняке, – Бэкхён отлип от стены и подошел ближе, бросив мне мою теплую куртку. – Субин взмок, если простудится – мне потом его лечить. А у меня и так дежурств по горло. Поехали домой. Богом приказал поварам приготовить твое любимое тушеное мясо с рисом.

– Мое любимое? – переспросил я глупо.

– Твое, твое, гитарист недоделанный, – фыркнул Чонвон, но тут же, словно не удержавшись, перехватил мою ладонь своей горячей рукой. Его пальцы переплелись с моими крепко и властно, не оставляя шанса вырваться. – И этот дурацкий розовый парик мы забираем с собой. Я повешу его в спальне как трофей.

– Эй, отдай, это собственность театрального кружка! – возмутился я, но в моем голосе уже не было страха.

Богом тихо рассмеялся, и этот звук отозвался в моей груди теплом, которого я не чувствовал долгие годы. Хёну слегка подтолкнул нас к выходу, Ён Дэ уже набирал номер водителя, а Бэкхён продолжал ворчать что-то о безответственных студентах.

Мы вышли на залитую весенним солнцем улицу. Ветер растрепал мои влажные волосы, и я впервые за три года не стал натягивать капюшон, чтобы спрятаться от мира. Чонвон не отпускал мою руку, Богом шел рядом, касаясь моим плечом своего плеча, а позади нас уверенно шагали наши защитники.

Возможно, я действительно не понимал языка феромонов. Возможно, в любви я по-прежнему оставался самым неуверенным человеком на свете. Но когда Богом мягко перехватил мой взгляд и снова улыбнулся – так тепло, будто во всем мире не существовало ничего важнее, – я вдруг подумал, что мне больше не нужно прятаться.

Семья – это не про биологию. Это про тех, кто готов прийти и сидеть два часа в душном зале, просто чтобы увидеть, как на твоих щеках появляются ямочки от смеха.