Лучшие друзья по приказу

Осенний воздух в кампусе Корнелла пах сырой хвоей, жжёными листьями и престижем. Здесь учились те, чьё будущее было предопределено с рождения, и те, кто зубами выгрызал себе право сидеть в этих дубовых аудиториях. Джеймс относился к редкой категории людей, знавших цену и тому, и другому.

Родившись в семье успешного инженера, Джеймс рано узнал, что такое безопасность, и так же рано потерял её: крушение рейса над Великими озёрами унесло жизни его родителей, когда ему было всего девять. Полгода в государственном приюте научили его смотреть на мир без иллюзий, но судьба дала второй шанс — его усыновила влиятельная и любящая чета, окружившая заботой. Сводная сестра Майя стала для него самым преданным другом, а сам Джеймс вырос собранным, сильным и независимым. При росте в сто восемьдесят пять сантиметров, с широкими плечами, правильными чертами лица и высокими резкими скулами, выдававшими коренное американское происхождение, он неизменно привлекал внимание. Но больше всего людей завораживали его глаза — нежно-голубые, странно светлые для смуглой кожи, чистые и холодные, как талая вода.

В университете он быстро освоился. У него была отличная репутация, круг верных приятелей и симпатичная девушка с факультета искусств, с которой они встречались уже месяц. Жизнь текла в предсказуемом, выверенном ритме — ровно до того дня, пока порог кампуса не переступил Лоренцо.

Появление сына действующего президента Соединённых Штатов наделало столько шума, будто в Корнелл приземлился борт номер один. Все ждали отпрыска первого лица в закрытых элитных клубах Вашингтона или на домашнем обучении за бронированными стенами. Никто не знал, что Лоренцо поставил отцу ультиматум: либо он доказывает свою состоятельность среди простых смертных и получает свободу выбирать собственную судьбу, либо смиряется с ролью наследника политической династии. Власть пугала его до дрожи в висках, но внешне он не выказывал ни грамма страха.

Лоренцо был высоким — метр девяносто, с идеально уложенными назад смоляными волосами и хищными, угольно-чёрными глазами. Он носил безупречно сшитые тёмные костюмы с галстуком, двигался с ленивой грацией хищника и с первых же часов установил свои порядки. Он знал, что его не отчислят. Преподаватели нервно потели в его присутствии, а студенты либо раболепствовали, либо жались к стенам.

Все, кроме Джеймса. Поначалу Джеймс даже не понял, из-за кого поднялся переполох: он редко читал таблоиды и политические колонки, а когда узнал имя новичка от восторженных однокурсников, почувствовал лишь лёгкую неловкость за свою неосведомлённость. И ни капли трепета.

Развязка наступила через три дня в центральном холле библиотеки. Лоренцо скучал. Заметив щуплого первокурсника, рассыпавшего конспекты по терракотовому полу, президентский сын демонстративно наступил дорогим кожаным туфлем прямо на аккуратно исписанные листы.

– Подними, – с холодной ухмылкой бросил Лоренцо, глядя на дрожащего парня сверху вниз. – Или у тебя и на это смелости не хватит?

Вокруг повисла мёртвая тишина. Никто не осмеливался вмешаться.

Джеймс, проходивший мимо с книгами, замер. В его памяти вспыхнули пыльные коридоры детского приюта и такие же сытые, жестокие взгляды тех, кто считал себя вправе топтать слабых. Не раздумывая, он подошёл ближе, взглянув прямо в тёмные омуты чужих глаз.

– Убери ногу, – спокойно произнёс Джеймс.

Лоренцо медленно перевёл взгляд на него, вскинув бровь:

– А ты у нас кто? Местный герой? Ты хоть знаешь, кто я такой?

Джеймс не отвёл взгляда. Его голубые глаза казались кусками льда, а голос прозвучал достаточно громко, чтобы эхо разнеслось под сводами библиотеки:

– Я знаю, кто ты. Ты так отчаянно пытаешься казаться грозным, потому что прекрасно знаешь: сними с тебя фамилию отца — и останется пустое место в дорогом пиджаке. Дворняга на золотой цепи.

В холле кто-то судорожно вздохнул. Улыбка сползла с лица Лоренцо, оставив смертельную бледность и бешеный огонь в глазах. Никто и никогда не говорил с ним в таком тоне.

Месть началась на следующий день. Сначала это были мелкие издевательства: испорченные конспекты, заблокированный студенческий шкафчик. Но Лоренцо не умел вовремя останавливаться. В пятницу Джеймс обнаружил свой кожаный рюкзак с ноутбуком и полугодовыми расчётами сожжённым на заднем дворе общежития. Рядом с пепелищем стоял Лоренцо, засунув руки в карманы брюк, с тонкой ядовитой усмешкой.

Терпение Джеймса лопнуло.

Он сократил дистанцию в два широких шага и схватил президентского сына за лацканы безупречного пиджака.

– Тебе весело? – прошипел Джеймс.

– Более чем, – оскалился Лоренцо, попытавшись оттолкнуть его. – Смирись, ты здесь никто.

– То, что ты сын президента, не делает тебя особенным! – рявкнул Джеймс прямо ему в лицо. – Мне плевать, кто ты!

Кулак Джеймса врезался Лоренцо точно в переносицу с глухим, хрустящим звуком. Голова парня мотнулась назад, он пошатнулся, и из разбитого носа на белоснежную рубашку хлынула яркая кровь. Вокруг мгновенно защелкали камеры смартфонов. Через пятнадцать минут видео с дракой висело в трендах социальных сетей, порождая скандал национального масштаба: безродный студент избил сына главы государства.

Кабинет декана казался камерой смертников. На столе лежали запечатанные рапорты, за окном маячили встревоженные агенты Секретной службы, а сама декан, строгая женщина средних лет, выглядела так, словно постарела на десять лет.

– Вы оба перешли грань, – отчеканила она, глядя то на Джеймса со сбитыми костяшками, то на Лоренцо с пластырем на носу. – Пресса стоит у ворот. Если этот конфликт выльется в официальное расследование, пострадают все. У меня есть распоряжение от попечительского совета и… из Белого дома. Вы не будете отчислены прямо сейчас. Но при одном условии.

Она сделала паузу, буравя их тяжёлым взглядом.

– Вы станете партнёрами. Совместный семестровый проект по архитектурному проектированию жилых комплексов. Более того — на территории университета вы ведёте себя как образцовые друзья. Если до меня дойдёт хоть один слух о вашей ссоре или косом взгляде, вы оба вылетите отсюда с волчьим билетом. Лоренцо, твой отец лично одобрил это условие.

Лоренцо скрипнул зубами, но промолчал: поражение означало возвращение под домашний арест в Вашингтон и бесконечные протокольные приёмы. Джеймс же тяжело выдохнул. Потерять место в Корнелле из-за заносчивого мажора он не мог — приёмная семья слишком гордилась им.

Первые недели совместной работы походили на изощрённую пытку. Они сидели в отдельной мастерской, заваленной ватманами и чертёжными инструментами, и обменивались исключительно колкостями.

– Твои линии кривые, – бросал Лоренцо, листая наброски. – Удивительно, как ты вообще поступил на инженерный.

– А твои суждения поверхностны, – парировал Джеймс, не поднимая головы от чертежа. – Как и всё, что ты делаешь ради показухи.

Однажды вечером ссора вспыхнула с новой силой прямо во внутреннем дворе университета. Раздражение копилось часами, душный воздух мастерской давил на виски.

– Ты просто невыносим! – Лоренцо резко шагнул вперёд, сжав кулаки, намереваясь продолжить то, что они не закончили в день драки.

– Сделай шаг, давай! – оскалился Джеймс, приготовившись к удару.

И в этот момент из-за поворота галереи послышался знакомый цокот каблуков декана Вэнс.

Они среагировали одновременно, движимые чистым животным инстинктом самосохранения. Прежде чем женщина успела выйти на освещённую дорожку, Джеймс рванул Лоренцо на себя, а тот, повинуясь порыву, крепко обхватил его за плечи, уткнувшись носом в изгиб шеи.

– О, мальчики, вы всё ещё здесь? – донёсся удивлённый голос декана. – Рада видеть, что вы находите общий язык. Не засиживайтесь дотемна.

– Конечно, мэм, – выдавил Джеймс сквозь зубы, не разжимая объятий.

Они замерли. Шаги декана затихли вдали, но ни один из них не сделал движения, чтобы отстраниться.

Лоренцо застыл, чувствуя, как под его ладонями напряжены крепкие мышцы Джеймса. От парня пахло цитрусовым гелем, дождём и чем-то тёплым, древесным. Сердце Лоренцо внезапно пропустило глухой, сбивающий с толку удар. Это было странное, незнакомое ощущение — не злость, не унижение, а внезапная, электрическая волна, пробежавшая вдоль позвоночника.

Джеймс первым отстранился, смущённо нахмурившись:

– Пронесло.

– Да… пронесло, – эхом отозвался Лоренцо, но его взгляд задержался на губах Джеймса на долю секунды дольше, чем следовало.

Этот нелепый фальшивый жест стал переломным моментом. Стена взаимной ненависти дала трещину. Они стали проводить ночи в мастерской, но уже без яда в словах. Постепенно работа над макетом переросла в разговоры, которых оба отчаянно избегали.

– Почему ты так цепляешься за этот диплом? – спросил однажды Лоренцо, наблюдая, как Джеймс аккуратно клеит миниатюрную балку перекрытия.

Джеймс помолчал, стирая клей с пальцев.

– Мои настоящие родители погибли, когда мне было девять, – негромко произнёс он, глядя в окно на ночное небо. – В приюте я понял: если ты сам ничего из себя не представляешь, мир сотрёт тебя в порошок. Приёмная семья дала мне всё, но моё будущее должно принадлежать мне. А ты? Почему ты бежишь от своего отца?

Лоренцо опустил голову, вертя в руках серебряную зажигалку.

– Потому что быть его сыном — значит быть манекеном, – глухо ответил он. Впервые в его голосе не было спеси. – Он не видит меня. Он видит процентные пункты в соцопросах. Он хочет, чтобы я шёл по его стопам, улыбался на митингах и женился на нужной девушке. Я боюсь проснуться в сорок лет и понять, что ни одной секунды не прожил свою собственную жизнь.

Джеймс повернулся к нему. В свете настольной лампы черты Лоренцо казались мягче, а в глубине чёрных глаз плескалась неподдельная, выматывающая тоска. В этот момент Джеймс впервые почувствовал к нему не раздражение, а щемящую, острую жалость, перерастающую в нечто куда более глубокое.

Дни складывались в недели. Лоренцо ловил себя на том, что больше не может думать о проекте. Он смотрел на сильные руки Джеймса, на то, как пряди волнистых темных волос падают ему на лоб, когда он устаёт, на его редкую, но ослепительную открытую улыбку. Лоренцо ревновал, когда видел Джеймса с его девушкой Эммой у входа в кампус. Каждое их прикосновение жгло Лоренцо изнутри, словно раскалённое железо.

Развязка наступила за два дня до сдачи макета. Был глубокий вечер, за окнами хлестал холодный ноябрьский ливень. Они закончили финальную секцию проекта.

– Готово, – выдохнул Джеймс, вытирая пот со лба. – Чёрт, мы сделали это.

Лоренцо подошёл ближе. Он не смотрел на проект. Его взгляд был прикован исключительно к Джеймсу.

– Мы сделали, – тихо повторил он.

– Ты чего? – нахмурился Джеймс, уловив странную перемену в атмосфере комнаты.

– Я больше не могу, Джеймс.

Лоренцо сделал шаг вплотную, нарушая любые допустимые границы личного пространства. Ростом он всё ещё немного превосходил Джеймса, и сейчас его тень буквально накрывала парня целиком.

– О чём ты?

– О нас. О том, что этот чёртов цирк стал для меня единственным, ради чего я просыпаюсь по утрам, – голос Лоренцо дрогнул, но взгляд оставался обжигающе прямым. – Я ненавижу то, что не могу выкинуть тебя из головы. Я ненавижу то, как ты смотришь на неё. И я знаю, что это безумие, что мой отец уничтожит меня, если узнает, но мне плевать. Слышишь? Впервые в жизни мне абсолютно плевать на последствия.

Прежде чем Джеймс успел что-то ответить, Лоренцо подался вперёд и накрыл его губы своими.

Это было отчаянно, грубо и одновременно невероятно бережно. В поцелуе смешались недели сдерживаемого напряжения, горечь застарелых обид и ослепляющая страсть. Джеймс замер на секунду — его мир, выстроенный по чётким правилам и чертежам, с грохотом рухнул. Внутри него вспыхнул пожар, который он сам от себя скрывал всё это время.

Вместо того чтобы оттолкнуть сына президента, Джеймс вцепился пальцами в воротник его рубашки, притягивая ближе, и ответил на поцелуй с той же первобытной жаждой.

Когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша, Джеймс посмотрел в потемневшие глаза Лоренцо.

– Нам обоим конец, ты же понимаешь? – хрипло спросил Джеймс, но на его губах блуждала слабая, шальная улыбка.

– Если это конец, то я никогда не чувствовал себя более живым, – ответил Лоренцо, коснувшись пальцами его скулы.

На следующее утро Джеймс встретился с Эммой в университетском кафе. Он не стал врать или придумывать нелепые оправдания. Он честно сказал, что их отношения исчерпали себя и что его сердце больше ей не принадлежит. Расставание вышло болезненным, но Джеймс почувствовал невероятное облегчение — он не мог жить во лжи, особенно теперь, когда познал силу настоящей, сметающей всё на своём пути привязанности.

Тайное оставалось тайным недолго.

Спустя две недели после сдачи проекта — за который они, к слову, получили высший балл — папарацци поймали их у ворот кампуса. Они стояли под светом уличного фонаря, пальцы Лоренцо были крепко переплетены с пальцами Джеймса, а их губы слились в коротком, но недвусмысленном прощальном поцелуе.

К утру мир взорвался.

«Сын президента США в объятиях студента Корнелла!» «Тот самый парень, который разбил ему нос: от драки до романа в стенах элитного университета!» «Политический кризис Белого дома: как отреагирует президент на скандальные снимки сына?»

Телевизионные экраны в столовой университета разрывались от экстренных выпусков новостей. Студенты шептались, тыча пальцами, репортёры осаждали заборы кампуса, размахивая микрофонами.

Джеймс шёл по центральной аллее, высоко подняв голову. Его нежно-голубые глаза были спокойны. Он пережил гибель семьи, он пережил приют и презрение сильных мира сего — вспышки камер не могли сломать его стержень.

Навстречу ему сквозь толпу зевак шёл Лоренцо. Без привычного галстука, в расстёгнутом пальто, абсолютно свободный от навязанных масок. На его телефон непрерывно поступали звонки из Вашингтона, но Лоренцо, не глядя, нажал кнопку блокировки и сунул аппарат в карман.

Они остановились посреди площади, под прицелом десятков камер и сотен потрясённых взглядов.

– Ты видел новости? – спросил Лоренцо, и в уголках его губ заиграла дерзкая, бесстрашная усмешка.

– Сложно было пропустить, – ответил Джеймс, глядя ему прямо в глаза. – Твой отец уже выслал за тобой национальную гвардию?

– Пусть пробует, – Лоренцо уверенно протянул руку и на глазах у всего университета, прессы и мира переплёл свои пальцы с пальцами Джеймса. – Мне больше не страшно. Потому что рядом со мной — ты.

Джеймс сжал его ладонь в ответ, чувствуя, как внутри разливается пьянящее спокойствие. Пусть вокруг бушует шторм, пусть рушатся политические рейтинги и трещат по швам условности. В эпицентре этой бури они наконец нашли то, чего обоим не хватало всю жизнь: абсолютную, неоспоримую свободу быть собой.