Ты слишком болен

В гостиной карточного мира стояла непривычная, почти хрустальная тишина. Феликс не носился с подносами печенья, Пик не ворчал на шум, а Куромаку не читал лекций о продуктивности. Все взгляды были прикованы к большому экрану телевизора. На экране, в свете софитов дорогой студии, сидел Вару.

Но это был не тот Вару, которого они знали годами. Не тот зеленый тролль, чьим главным развлечением было разлить краску над дверью или толкнуть Зонтика в лужу. За последние несколько месяцев пятый клон изменился до неузнаваемости. Он стал тихим, предупредительным, пугающе вежливым. Он помогал Хелен в саду, приносил Данте редкие сорта чая и даже — о чудо — извинился перед Зонтиком за все годы издевательств.

Все решили, что Вару просто повзрослел. Что его невероятный успех в интернете — пятьдесят миллионов подписчиков на канале — заставил его остепениться. Никто, даже всезнающий Федор или вездесущий Джокер, не знал страшной правды.

Вару умирал.

В его груди, где-то глубоко под ребрами, пустила корни болезнь, которую не могла вылечить ни магия генератора, ни земная медицина. Врачи лишь разводили руками, глядя на анализы, которые противоречили законам биологии. Вару знал: ему осталось два дня. Сорок восемь часов до того, как его мир окончательно погрузится в темноту. И он решил потратить это время на то, чтобы оставить о себе иную память. Не как о «зеленой катастрофе», а как о ком-то, кого будет искренне жаль терять.

– Посмотрите на него, – прошептал Ромео, приобнимая подушку. – Он выглядит таким... одухотворенным. Зеленые очки всё те же, но улыбка совсем другая.

– Это логично на восемьдесят девять процентов, – поправил Куромаку, хотя в его голосе слышалась непривычная мягкость. – Публичность требует смены имиджа. Но такая радикальная перемена характера всё еще вызывает вопросы.

Джокер сидел в самом углу, скрестив руки на груди. Его сердце сжималось от странного предчувствия. Он любил Вару. Любил его острый язык, его дерзость и даже его дурацкие шутки. Новая «добрая» версия друга восхищала всех, но Джокера она пугала. В этой доброте сквозило что-то прощальное, что-то слишком идеальное для живого человека. Он хотел подойти, встряхнуть Вару за плечи и спросить: «Где мой несносный куст? Что ты прячешь?», но боялся разрушить ту хрупкую идиллию, которую Вару так старательно выстраивал.

На экране ведущая — эффектная девушка в строгом костюме — наклонилась к Вару, сжимая микрофон.

– Знаете, Вару, вы очень изменились, – сказала она, и миллионы зрителей затаили дыхание. – Но некоторые ваши фанаты, те, кто с вами с первого миллиона, очень хотят увидеть того самого прошлого Вару. Того, кто творил настоящий хаос! Можете что-то сказать им? Или, может быть, спеть? Покажите свою старую личность для тех, кто скучает по вашему огню.

Вару на экране замер. На мгновение его плечи дрогнули, а пальцы, лежащие на коленях, судорожно сжались. Он знал, что это его последний шанс «взорвать» этот мир. Последний аккорд перед тишиной.

– Ну... – Вару усмехнулся, и в этой усмешке на секунду промелькнул прежний бесёнок. – Давайте попробуем. Старая школа, да?

Он взял стоявшую рядом гитару. Провел пальцами по струнам, настраиваясь. В студии погас основной свет, оставив лишь резкий зеленый луч, бьющий ему в спину.

– Ля-ля-ля, ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля-ля... – начал он тихо, почти мурлыча, но с каждым словом его голос крепчал, приобретая ту самую хрипотцу и наглую уверенность, от которой у клонов в гостиной пошли мурашки. – Это герменевтика, детка.

Когда начался первый куплет, Джокер невольно подался вперед. Текст лился агрессивным потоком: про телефоны, про паспорт, про «нихуя не предъявишь». Это был манифест превосходства, замешанный на глубоких знаниях философии и едком сарказме.

– Я знаю твой телефон, я по нему тебя найду! – выкрикнул Вару в камеру, и его очки блеснули холодным светом. – Найду и паспорт, и всё, что есть в инете про семью!

– О боже, – прошептал Зонтик, прячась за плечо Куромаку. – Он снова... такой?

– Нет, – тихо отозвался Пик, не отрывая взгляда от экрана. – Он просто показывает, что он всё еще сильнее всех нас. Он играет роль.

Вару на сцене буквально преобразился. Он пел про Ницше и Платона, про 230 баллов ЕГЭ и дом за 150 миллионов. В его словах была ярость человека, который знает цену жизни и цену смерти. Он высмеивал всё: от современных рэперов до классической философии, смешивая «грязный» уличный стиль с терминами, которые заставили бы Куромаку потянуться за словарем.

– Фрэнсис Фукуяма предлагал конец истории, но по сути философия — хуйня в своей основе! – Вару ударил по струнам так сильно, что одна из них, казалось, вот-вот лопнет. – Душная залупа для болтливых пидорасов!

– Какая экспрессия, – пробормотал Данте, прикрыв глаза. – Когда человек стоит на краю, он перестает выбирать выражения.

Джокер чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он видел то, чего не видели остальные. Вару пел так, будто это были его последние слова. В каждом «ля-ля-ля» слышался надрыв. За маской наглого гения скрывалась судорожная попытка выплеснуть всё, что накопилось за годы молчания и за месяцы притворной доброты.

– Я пиздец очень умный обычно, но бываю долбоёбом! – Вару почти смеялся, глядя прямо в объектив. – Бывает, хули!

Когда песня подошла к концу и финальное «Ты нихуя не исправишь и нужно просто жить» повисло в воздухе студии, Вару опустил гитару. Он тяжело дышал. По его лбу катился пот, а лицо под очками стало мертвенно-бледным.

Студия взорвалась аплодисментами. Ведущая вскочила с места, что-то восторженно крича, но Вару уже не слушал. Он просто сидел, глядя в пустоту.

В гостиной клонов воцарилось молчание.

– Это было... мощно, – признала Эмма, скрестив руки. – Я и не знала, что он так шарит в Макиавелли.

– Он удивительный, – вздохнула Хелен, вытирая непрошеную слезинку. – Столько боли и силы в одной песне.

Джокер не выдержал. Он вскочил с дивана и направился к выходу.

– Ты куда? – окликнул его Федор.

– Мне нужно его найти, – бросил Джокер, не оборачиваясь. – Прямо сейчас. Что-то не так. Вы что, не видели его глаз в конце? Он прощался.

Джокер знал, где искать. Вару ненавидел суету после выступлений. Он всегда уходил через черный ход, туда, где меньше всего камер и людей.

Он нашел его через полчаса за кулисами телецентра, в узком техническом переулке. Вару сидел на железном ящике, прислонившись спиной к кирпичной стене. Гитара лежала рядом, прямо на грязном асфальте. Зеленые очки были сдвинуты на лоб, открывая глаза — уставшие, с глубокими тенями и лопнувшими капиллярами.

– Эй, «звезда герменевтики», – тихо позвал Джокер, подходя ближе. – Шикарное шоу.

Вару медленно повернул голову. На его губах заиграла слабая, совсем не язвительная улыбка.

– О, Джо... Пришел поздравить с пятьюдесятью миллионами? Или предъявить за «пидорасов» в тексте?

– Пришел спросить, какого черта ты творишь, – Джокер сел на корточки прямо перед ним. – Зачем эта песня? Зачем эта святоша-версия тебя последние два месяца? Ты же сам не свой.

Вару вздохнул, и этот звук напомнил шелест сухой листвы. Он посмотрел на свои руки — они заметно дрожали.

– Я просто хотел, чтобы вы запомнили меня хорошим, Джо. Чтобы у Зонтика не было кошмаров, чтобы Пик не хотел меня придушить, чтобы Феликс улыбался, когда вспоминает обо мне. Идеальный финал для идеального клона.

– О чем ты говоришь? Какой финал? – голос Джокера дрогнул. Он схватил Вару за плечи. – Вару, не пугай меня.

– У меня осталось два дня, – просто сказал Вару. В его голосе не было страха, только бесконечная усталость. – Врачи называют это системным отказом. Я называю это «срок годности вышел». Никто не знает. Даже Создатель. Я не хотел, чтобы вы тратили эти дни на жалость или похороны заживо. Я хотел... просто побыть нормальным.

Джокер замер. Мир вокруг него будто рассыпался на пиксели. Два дня. Сорок восемь часов.

– Нет... – выдохнул он, прижимаясь лбом к плечу Вару. – Нет, ты врешь. Ты же мастер розыгрышей. Скажи, что это краска. Скажи, что это сценарий для нового ролика!

– В этот раз без пранков, бро, – Вару слабо похлопал его по спине. – Поэтому я и спел это. Чтобы они знали: я всё тот же ублюдок, просто... немного уставший. Чтобы не слишком плакали, когда я уйду. Мол, «ну, он хотя бы был крут напоследок».

Джокер поднял голову. В его глазах стояли слезы, которые он так долго скрывал под маской вечного весельчака.

– Ты идиот, Вару. Ты полный, законченный идиот. Ты думаешь, нам нужен «идеальный» ты? Нам нужен ты любой. Живой.

– А мне нужно, чтобы ты не молчал, – вдруг сказал Вару, глядя ему прямо в глаза. – Я ведь знаю, Джо. Давно знаю. Как ты смотришь, когда думаешь, что я не вижу. Как ты всегда оказываешься рядом, когда я влипаю в неприятности.

Джокер сглотнул ком в горле. Скрывать больше не было смысла. Ничего больше не имело смысла, кроме этих оставшихся часов.

– Да, – прошептал он. – Я люблю тебя. И я не дам тебе просто так уйти в тишину.

Вару усмехнулся, и в этой усмешке было столько нежности, что Джокеру стало больно дышать.

– Тогда у нас есть два дня, чтобы доказать Фукуяме, что история не заканчивается, пока мы сами этого не захотим. Поможешь мне дойти до машины? Ноги совсем не держат.

Джокер подхватил его, легко, будто Вару был сделан из бумаги. Он прижал его к себе, чувствуя слабое, но всё еще живое биение сердца.

– Мы вернемся домой, – твердо сказал Джокер. – И плевать на идеальный образ. Мы будем беситься, пить чай и пересматривать твои старые стримы. Все вместе.

– Только не говори им сразу, – попросил Вару, закрывая глаза и прислоняясь к плечу друга. – Дай мне еще один вечер... просто побыть их любимым Вару. А завтра... завтра мы разберемся с этой герменевтикой.

Они вышли из переулка в яркий свет ночного города. Впереди было всего сорок восемь часов, но в этот момент, в руках человека, который любил его больше жизни, Вару впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему живым.

А дома, в гостиной, клоны всё еще обсуждали его выступление, не подозревая, что песня, которую они только что услышали, была самым громким и честным прощанием в истории их мира. Ля-ля-ля... Жизнь продолжалась, даже если ее финал уже был написан на полях старой тетради судьбы.