Цирк уродов – они вампиры.(вы их создательница).

Капли карминового раствора стекали по мерной шкале мензурки с точностью выверенного метронома. Доктор не терпел хаоса. В его тесной лаборатории, пропахшей формалином, сухими травами и книжной пылью, каждый предмет занимал строго отведённое место. Двухметровый мужчина в застёгнутом под самое горло тёмном сюртуке склонялся над столом, поправляя тонкие стеклянные трубки. В его движениях сквозила тяжеловесная, размеренная грация.

– Если нарушить пропорции, амплитуда колебаний превысит норму, – негромко произнёс Доктор, обращаясь скорее к темноте по углам, чем к присутствующим. Его голос звучал ровно, как гул трансформатора. – Сердечная мышца не выдержит подобного разгона. Это не просто стимулятор, это системный сдвиг. Полная перестройка гемоглобина.

– Ой, брось ты свои заумные панихиды, док! – послышался звонкий, подпрыгивающий голос откуда-то сверху.

Арлекин балансировал на спинке тяжёлого дубового кресла, раскачиваясь взад и вперёд. Его пёстрый костюм рябил в полумраке, а короткие руки то и дело мелькали в воздухе, словно он дирижировал невидимым оркестром.

– Ты бубнишь, как заклинивший патефон на поминках! Какая к чёрту амплитуда? Дай посмотреть, как оно шипит! Сделай нам красиво, добавь огня, плесни бензина в это тухлое болото!

– Тишина, Арли, – лениво протянул Джестер.

Шут стоял у стеллажа, перебирая пальцами корешки старинных фолиантов. Его высокий, слегка сгорбленный силуэт казался вырезанным из чёрной бумаги. На выбеленном лице застыла вечная, ядовитая полуулыбка, в которой никогда нельзя было разобрать искренности. Джестер скользнул взглядом по колбе с густым, тёмно-багровым зельем, мерцавшим неестественным внутренним фосфором.

– Наш эскулап слишком дорожит своими рецептами, – продолжал Шут, и в его вкрадчивом тоне звякнула неприкрытая издёвка. – Он считает, что мы не доросли до его великих диагнозов. Ему кажется, что вечность положена только тем, кто умеет выговаривать латинские термины без запинки.

– Вечность — это не привилегия, Джестер. Это необратимый процесс, – холодно парировал Доктор, даже не повернув головы. – Вся твоя ирония — лишь защитный рефлекс, попытка скрыть тахикардию перед неизвестным. Ты боишься потерять контроль над ситуацией. Симптом ясен, прогноз неблагоприятен.

В углу шевельнулась высокая, печальная тень. Пьеро стоял у занавешенного окна, скрестив длинные руки на груди. Его бледное лицо хранило выражение бесконечной, трагической отрешённости, а широкие рукава белой рубахи свисали почти до самого пола.

– Мы и так потеряли контроль, – глухо, с надрывом проговорил Пьеро, сделав долгую, театральную паузу. – В тот самый миг, когда позволили запереть себя в этих четырёх стенах. Мы поём о чужой боли, но наша собственная давно превратилась в пепел. Если это лекарство дарует забвение... почему оно всё ещё томится в стекле?

– Потому что стекло удерживает вас от катастрофы, – отрезал Доктор, поднимая колбу на уровень глаз. – Экстракт нестабилен. Это вампирический концентрат, чистая трансформация. Малейшая ошибка — и сознание выгорит.

– Ой, как страшно! Земля дрожит, колени трясутся! – Арлекин сорвался с кресла, кувыркнулся через голову и приземлился в опасной близости от лабораторного стола.

– Арлекин, отойди, – предупредил Доктор, но было поздно.

Джестер, сделав едва заметное движение плечом, будто невзначай толкнул циркача под локоть. Арлекин взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, задел массивный железный штатив, и тот с глухим лязгом рухнул прямо на подставку с колбой.

Хрупкое стекло лопнуло с кристальным звоном.

Густая, обжигающе алая жидкость брызнула во все стороны. Воздух мгновенно наполнился тяжёлым запахом озона, гвоздики и свежей, горячей меди.

– Какая неловкость, – прошептал Джестер, но в его глазах вспыхнуло безумное, голодное пламя.

Капли зелья попали на лицо Арлекина, просочились сквозь грим, зашипели на коже Пьеро, окропили длинные пальцы Шута. Прежде чем Доктор успел сделать шаг назад, пространство лаборатории сжалось.

Первым забился в судорогах Арлекин. Он упал на колени, вцепившись ногтями в дощатый пол. Из его горла вырвался не то хохот, не то задавленный хрип: кости его лица начали ломаться и срастаться заново, зрачки расширились, затопив белки сплошной смолой, а изо рта показались острые, хищные клыки.

Пьеро замер, запрокинув голову. Его скорбные черты исказились гримасой нечеловеческой, упоительной агонии. Он выгнулся дугой, жадно втягивая ноздрями багровые испарения.

– Это... не смерть, – выдохнул поэт, и его голос обрел пугающую, потустороннюю глубину. – Это абсолютная рифма. Пульс замирает, чтобы родиться заново...

Джестер слизнул тёмную каплю с тыльной стороны ладони. Его тело напряглось, жилы на шее вздулись чернильной сеткой. Мучительное перерождение он встретил с оскалом триумфатора, будто сам срежиссировал этот хаос от первого до последнего такта.

– Доктор... – прохрипел Шут, его ногти удлинились, превращаясь в смертоносные когти. – Взгляни на нас. Твой диагноз оказался пустышкой. Мы — исцелились.

Доктор замер. Осколки разбитой колбы лежали у его начищенных ботинок. Красный пар поднимался от пола, окутывая его исполинскую фигуру. Он попытался сделать вдох, восстановить контроль, запустить привычный мысленный анализ, но яд уже проник в лёгкие.

– Нарушение гемодинамики... – пробормотал он, чувствуя, как ледяной огонь выжигает внутренности. – Отказ центральной нервной... нет.

Его гигантское тело содрогнулось. Рассудительный, спокойный Доктор опустился на одно колено. Вены на его висках потемнели, наливаясь безжалостной силой. Медицинские постулаты, логические цепочки, человеческая мораль — всё это с грохотом рушилось в бездну, уступая место первобытному, неутолимому голоду.

И вместе с человечностью из их голов стиралось нечто хрупкое. Лицо той, что дала им имена. Той, чья воля держала их вместе. Образ Полины — их создательницы — растаял в кровавом тумане, превратившись в невнятное, ничего не значащее воспоминание.

---

Полина вышла из массивных дубовых дверей университета, кутаясь в тёплый шарф крупной вязки. Студенты торопливо пробегали мимо, раскрывая зонты: серые сумерки накрывали город вязкой, промозглой моросью.

Со стороны она казалась совершенно безобидной. Хрупкая девушка с мягкими чертами лица, большими выразительными глазами и светлыми локонами, выбивавшимися из-под берета. Прохожие нередко уступали ей дорогу с милой улыбкой, принимая её за тихую отличницу, увлечённую старинной поэзией и архивными книгами.

Они не знали, что под мягким кашемировым пальто билось сердце ведьмы.

Не той сказочной карги с крючковатым носом, а древней, мудрой силы, спавшей в её роду веками. Полина обладала даром созидания — именно она вытащила этих четверых из небытия, вдохнула искру в меланхолию Пьеро, отточила острый ум Доктора, дала развернуться абсурду Арлекина и наделила ядом Джестера. Она собрала их, как собирают сложнейший часовой механизм.

Но около получаса назад в её груди словно лопнула невидимая серебряная струна.

Резкая вспышка боли заставила Полину остановиться посреди университетского коридора. Она тогда едва удержала стопку тетрадей. Магическая привязь, соединявшая её с творениями, не просто ослабла — она была разорвана грубым, чудовищным рывком. В глубине души Полины вместо привычного спокойствия шевельнулось пламя — древнее, багровое, беспощадное.

– Неблагодарные твари, – тихо прошептала она себе под нос, спускаясь по гранитным ступеням.

Она свернула за угол университетского корпуса, в тёмный, заброшенный сквер, отделявший учебные здания от старых театральных складов. Здесь не горели фонари, а сырой асфальт был усыпан прелыми листьями.

Запах ударил в нос за несколько десятков метров.

Это не был запах лаборатории или пыльных кулис. Это был густой, удушливый, тошнотворно-сладкий аромат свежей человеческой крови.

Полина замедлила шаг. Её шаги стали совершенно бесшумными. Она обогнула раскидистый вяз и замерла в тени водосточной трубы.

Картина, открывшаяся её взору, заставила бы любого смертного сойти с ума от первобытного ужаса.

Прямо на холодной земле, среди мокрой листвы, лежало тело молодой девушки — судя по всему, студентки младших курсов, чей брошенный рюкзак валялся в нескольких шагах. Но от девушки почти ничего не осталось.

Над ней склонились четверо.

Они больше не походили на артистов балагана. Это были ожившие кошмары, упыри, дорвавшиеся до пиршества.

Арлекин двигался с омерзительной, дерганой скоростью. Он сидел на корточках у ног жертвы, буквально разрывая плоть длинными когтями и с чавканьем заглатывая куски, пачкая яркие шелка костюма в тёмной жиже. Его безумные глаза вращались в разные стороны.

– Сладкая, как сахарная вата на ярмарке! – визгливо хохотал он с набитым ртом. – Хрустит, как вафельный рожок! Ещё, дайте мне ещё, ритм сбивается, если не жрать!

– Держи себя в руках, шут гороховый, – раздался глухой, размеренный бас.

Доктор возвышался над телом, словно монумент скорби и жестокости. Его двухметровый рост делал его похожим на ожившее кладбищенское надгробие. Пальцы Доктора, некогда державшие скальпель с ювелирной точностью, теперь безжалостно вскрывали сонную артерию девушки.

– Субъект перестал подавать признаки жизни приблизительно сорок секунд назад, – методично, без единой эмоции произнёс он, пока густая струя крови текла по его белым, измазанным манжетам прямо в подставленный рот. – Причина смерти — острая кровопотеря, гиповолемический шок. Факт зафиксирован. Качество материала удовлетворительное. Давление упало до нуля, но послевкусие... безупречно. Это чистая терапия.

Рядом, опёршись спиной о влажный ствол дерева, стоял Джестер. Он не торопился рвать плоть. Он держал в тонких окровавленных пальцах прядь волос мёртвой девушки, поднося её к лицу и вдыхая запах угасающей жизни. Его ухмылка обнажала длинные, острые, как иглы, резцы.

– Какая наивная душа, – протянул Шут, с садистским наслаждением слизывая каплю с её виска. – Она кричала так жалобно, будто надеялась, что небеса разверзнутся и пришлют ей спасителя. Но небеса пусты, а мы голодны. Разве это не лучший финал для серой мыши? Мы подарили ей великую сцену.

Пьеро стоял на коленях в самом изголовье. Его длинные рукава пропитались багрянцем, на бледных щеках запеклись тёмные потёки. Он прижимал окровавленные ладони к своей груди, глядя в остекленевшие глаза жертвы с выражением экзальтированной тоски.

– Твой последний вздох... застыл в ночи, – прошептал Пьеро, и в его голосе звенела жуткая, трагическая поэзия. – Ты отдала нам своё тепло, оставив лишь холодный воск. Какая жертвенность. Какая неизбывная, прекрасная печаль...

Он склонился ниже и вонзил клыки прямо в бледную шею, жадно глотая последние остатки остывающей жизни.

Они пировали без пощады. Без тени сомнения или раскаяния. Чудовища, сорвавшиеся с цепи.

Полина сделала шаг из тени.

Хрустнула ветка под её аккуратным кожаным ботинком.

Шум был ничтожным, но для вампирского слуха он прозвучал подобно выстрелу.

Все четверо мгновенно замерли. Их головы синхронно повернулись в сторону Полины. Челюсти перепачканы кровью, зрачки расширены, дыхание тяжёлое, прерывистое.

Они смотрели на неё. Но в этих пустых, хищных глазах не было узнавания.

Для них она больше не была создательницей, вдохновительницей, центром их вселенной. Металлическая эссенция зелья сожгла старые связи, вытравила благодарность и благоговение. Перед ними стояла просто девушка. Очередная хрупкая студентка с книжками в руках, пахнущая живым теплом и пульсирующей веной на тонкой шее.

– Смотрите-ка, – осклабился Джестер, лениво отпуская прядь мёртвой жертвы. – Зрительница в партере. Кажется, она припозднилась к началу представления.

– Добавка! – Арлекин подскочил на месте, припав к земле на четвереньки, готовый к прыжку. – Свежая, горячая, в мягком пальто! Давайте снимем с неё шкурку, как с мандарина!

Пьеро медленно поднялся с колен, вытирая рот тыльной стороной рукава. Его взгляд был надменен и холоден:

– Ещё одна заблудшая душа... пришедшая разделить нашу тьму. Её страх звучит как идеальная интерлюдия.

Доктор шагнул вперёд, заслоняя собой половину сквера. Его гигантская тень пала на Полину, словно гробовая плита.

– Женщина, приблизительно двадцать лет, – его голос рокотал, лишённый всякого тепла, холодный и мёртвый. – Параметры идеальны для восполнения дефицита железа. Уровень адреналина в её крови сейчас должен быть критическим. Диагноз: неизбежная утилизация.

Он сделал ещё шаг, протягивая к ней огромную руку с почерневшими от запекшейся крови ногтями.

Полина не шелохнулась.

Она не закричала. Не попятилась назад. На её нежном, прекрасном лице не дрогнул ни один мускул. Глаза, которые они помнили мягкими и кроткими, сейчас мерцали глубоким, инфернальным золотом, скрытым за пеленой сгущающихся сумерек.

Внутри неё бушевал не страх. Внутри вздымалась первозданная, древняя ярость ведьмы, чьи творения посмели забыть руку хозяйки. Ярость создателя, чей эксперимент вышел из повиновения и осквернил себя дешёвым паскудством уличной бойни.

«Вы забыли меня?» – пронеслось в её мыслях, холодных и острых, как ритуальный клинок. – «Вы думаете, что клыки и жажда сделали вас богами? Жалкие, слепые куклы».

Она знала: если она ударит сейчас, это будет шумно, грязно и не вовремя. Город полон свидетелей, за спиной шумит университет, а её истинная сила требовала не уличной потасовки, а абсолютного, тотального триумфа.

– Вы совершили ошибку, – произнесла Полина вслух.

Её голос был тихим, почти ласковым, но в нём прозвучала такая запредельная, вековая тяжесть, что Арлекин невольно запнулся на полушаге, а Джестер нахмурился, вглядываясь в её лицо с секундным замешательством. Что-то шевельнулось на самом дне его затуманенного разума — крошечная искра воспоминания, но тут же утонула в кровавом мороке.

– Ошибки исключены, – монотонно возразил Доктор, смыкая пальцы в воздухе в сантиметре от её плеча. – Это естественный отбор.

Но в этот момент Полина едва заметно шевельнула пальцами в кармане пальто, переломив сухой корень мандрагоры.

Серая пелена тумана вокруг неё сгустилась с неестественной быстротой, превратившись в плотную стену едкого дыма. Доктор сжал ладонь — но схватил лишь сырой, холодный воздух. Арлекин с яростным визгом прыгнул вперёд, но врезался в пустоту, пропахав носом прелые листья.

– Куда она делась?! – взвыл циркач, озираясь по сторонам. – Где она?!

– Иллюзия... – Джестер оскалился, оглядывая пустой сквер. Впервые за вечер в его глазах промелькнула тень безотчётной тревоги. – Кто это был?

– Не имеет значения, – отрезал Доктор, отряхивая рукав. – Всего лишь помеха в поле зрения. Мы насытились. Нужно уходить, пока труп не привлёк патруль.

Они развернулись и растворились в ночной темноте, двигаясь с пугающей вампирской грацией, уверенные в собственном всемогуществе и безнаказанности. Они не знали, что подписали себе смертный приговор.

---

Полина стояла на крыше соседнего трёхэтажного особняка, глядя сверху вниз на удаляющиеся тени своих созданий. Морозный ветер трепал её светлые волосы, срывая с губ облачка белого пара.

Её мягкость испарилась без следа. Сейчас в осанке, во взгляде золотых глаз читалась истинная суть великой ведьмы — непреклонная, жестокая и расчётливая.

Они думали, что вампиризм сделал их венцом творения. Они упивались своей новой силой, своим рэпом на костях, своими дешёвыми диагнозами и кровавыми рифмами. Они забыли, из чьего котла вышли.

– Наслаждайтесь своим триумфом, мальчики, – прошептала Полина в пустоту ночи, и на её губах появилась тонкая, опасная улыбка. – Пейте чужую жизнь. Пляшите на костях. Считайте себя владыками этой ночи.

Она сжала кулак. В глубине её ладони вспыхнул и тут же осыпался серебристым пеплом магический порошок, унесённый холодным порывом ветра.

– Скоро этот город узнает моё имя. Они будут восхищаться мной, они падут передо мной на колени. А вас... вас я сожгу дотла. Не останется ни рифм, ни фарса, ни вашей проклятой крови. Только прах.

Ведьма развернулась и пошла прочь по скользкой черепице, оставляя позади город, ещё не знавший, какая буря грядёт за кулисами их маленького цирка.