Навсегда мой~

Кроссовки с полустёртой подошвой отчаянно визжали на скользком, вымытом дешёвой хлоркой линолеуме. Антон несся по третьему этажу так, будто за ним гналась свора бродячих псов, хотя в роли псов сегодня выступала старая деканская секретарша, обещавшая лично отчислить его за очередной пропуск. На ходу натягивая рукава объёмного черного худи чуть ли не до самых пальцев, Шастун срезал угол около лестничного пролёта.

Поворот был слепым, и физика сработала безукоризненно.

Он на полной скорости влетел в кого-то высокого, твёрдого и абсолютно непоколебимого, словно бетонная опора моста. От удара у Антона клацнули зубы, рюкзак опасно съехал с одного плеча, а чужой блокнот с глухим стуком упал на пол.

– Извините! – прокричал Шастун, даже не поднимая глаз, не сбавляя темпа и закладывая новый вираж.

Он уже влетал в нужную аудиторию, когда дверь за его спиной захлопнулась.

Мужчина, оставшийся в коридоре, медленно выдохнул. Его рост превышал два метра, из-за чего любой прохожий невольно казался рядом с ним хрупким подростком. Поправив тонкими пальцами сползшие на переносицу очки в строгой металлической оправе, он проводил взглядом долговязую фигуру с растрёпанным гнездом тёмно-русых кудрей. Спокойный, глубокий взгляд карих глаз скользнул по закрывшейся двери, затем вниз – к упавшему блокноту. Мужчина неторопливо наклонился, поднял вещи, аккуратно отряхнул безупречно выглаженные тёмно-серые брюки и размеренным шагом направился в сторону учительской.

---

Через две пары Антон мечтал только об одном: чтобы этот бесконечный, душный день наконец сдох. Болели разбитые в недавней уличной потасовке костяшки, а под плотной тканью кофты, скрывая предплечья, неприятно пульсировали свежие, ещё воспалённые порезы. Жить одному в съёмной однушке на окраине имело свои плюсы – никто не лез в душу, но минусов было больше: некому было остановить, когда внутри поднималась глухая, удушающая ненависть к самому себе.

Когда группа ввалилась в компьютерный класс, Шастун лениво поплёлся к своей привычной последней парте у окна. Он упал на стул, натянул капюшон и уставился в потухший монитор, надеясь просуществовать полтора часа в роли невидимки.

– Добрый день. С сегодняшнего дня информатику и прикладное моделирование у вас буду вести я. Меня зовут Арсений Сергеевич Попов.

Голос прозвучал неожиданно низко, бархатисто и настолько уверенно, что в аудитории моментально смолк фоновый гул. Антон вскинул голову.

У преподавательского стола стоял тот самый человек из коридора. Только теперь, без спешки, можно было разглядеть идеальный приталенный жилет поверх белоснежной рубашки, безукоризненно повязанный тёмный галстук и широкие плечи, которые делали его рост в два метра с лишним ещё более внушительным. Ему едва ли можно было дать больше двадцати двух лет – слишком молод для преподавателя, но в осанке и холодном, выверенном спокойствии сквозило что-то такое, от чего даже главные университетские задиры инстинктивно подобрались.

Карие глаза Арсения за стеклами очков медленно прошлись по рядам и на долю секунды задержались на Антоне. Никакого удивления. Лишь лёгкая, почти неуловимая тень профессионального интереса.

Пара тянулась мучительно долго. Антон пытался вникнуть в код, но пальцы слушались плохо. Когда он в очередной раз потянулся к клавиатуре, просторный рукав худи предательски сполз вниз, обнажая запястье: багровые параллельные полосы и желтеющий синяк у основания ладони. Антон тут же дёрнул руку назад, пряча кожу в спасительную темноту ткани, но короткий щелчок мыши у учительского стола подсказал – Арсений Сергеевич всё прекрасно видел.

Когда прозвенел звонок, аудитория за секунды опустела под радостный топот студентов. Шастун уже закидывал рюкзак на плечо, мечтая поскорее выкурить горькую сигарету за углом здания, когда дорогу ему преградил спокойный голос:

– Шастун, задержись на пару минут.

Антон скрипнул зубами, но остался на месте, демонстративно засунув руки в карманы и глядя куда-то в сторону классной доски. Дверь закрылась, отрезая шум коридора.

– Что-то не так с кодом? – буркнул Антон, не скрывая раздражения. – Я всё сдал.

Арсений не спеша обошёл свой стол, снял очки и положил их на стопку методичек. Вблизи его рост давил ещё сильнее: девятнадцатилетний Шастун со своими ста девяноста сантиметрами привык смотреть на всех сверху вниз, но перед новым преподавателем ему приходилось слегка приподнимать подбородок.

– С кодом всё в порядке, Антон, – мягко произнёс Арсений, сокращая дистанцию. – Чего нельзя сказать о твоих руках.

Шастун мгновенно ощетинился, отступая на шаг назад и ещё глубже пряча ладони.

– Не понимаю, о чём вы.

– Подойди сюда, пожалуйста.

– Слушайте, Арсений Сергеевич, или как вас там, – в голосе Антона зазвенела привычная агрессия, служившая ему щитом последние несколько лет, – я спешу. У меня дела.

– Две минуты, Антон. Покажи руки.

– Да пошли вы! – сорвался парень, резко разворачиваясь к выходу. Внутри всё похолодело от липкого, позорного страха разоблачения. Никто не имел права туда смотреть. Никто не смел совать нос в его личный ад.

Он успел сделать всего один широкий шаг, когда длинные пальцы крепко, но безболезненно перехватили его за предплечье. Антон дёрнулся, намереваясь заехать наглецу локтем под дых, но реакция у Арсения оказалась невероятной. Одним плавным, удивительно сильным движением мужчина сбил его траекторию, развернул к себе и, подхватив под бёдра, легко приподнял и усадил прямо на край массивного учительского стола.

Рюкзак с грохотом свалился на пол.

– Эй! Совсем больной?! Пусти! – запаниковал Антон, упираясь ладонями в столешницу и пытаясь спрыгнуть.

Но Арсений уже шагнул вплотную, встав прямо между широко разведённых ног Шастуна и полностью перекрыв ему путь к отступлению. От него пахло дорогим парфюмом с древесными нотами, свежей бумагой и холодом осенних улиц. Мужчина положил свои широкие ладони поверх дрожащих рук Антона, прижимая их к полированному дереву.

– Тише, – негромко, но с непререкаемым авторитетом произнёс Арсений, наклоняясь ближе. Его темные глаза смотрели в упор, без жалости или отвращения – только с глубоким, обезоруживающим пониманием. – Хватит дёргаться. Я не собираюсь делать тебе больно.

– Ты… вы не имеете права! – задыхался Антон, чувствуя, как горят щеки, а сердце готово проломить рёбра от нелепой, дикой близости. – Пусти, сука, я врежу!..

Шастун попытался вырвать запястье, подался вперёд, чтобы ударить лбом, но Арсений среагировал мгновенно. Он перехватил лицо парня свободной рукой, зафиксировав пальцами острую челюсть, и накрыл его губы своими.

Это не было похоже ни на что из того, что Антон мог вообразить в самом бредовом сне. Поцелуй вышел властным, глубоким и обескураживающе горячим. Арсений не давал отстраниться, сминая чужие напряжённые губы с такой уверенной нежностью, что у Шастуна на секунду отключился весь мыслительный процесс. Воздух выбило из лёгких, пальцы судорожно вцепились в гладкую ткань брюк преподавателя, а протест захлебнулся где-то глубоко в горле.

Когда Арсений наконец медленно отстранился, его дыхание оставалось почти ровным, лишь зрачки расширились, затопив темнотой тёплую карету радужки.

– Теперь ты готов слушать? – тихо спросил он, не убирая руки с лица застывшего парня.

Антон смотрел на него ошалелыми, круглыми глазами, часто и прерывисто хватая ртом воздух. Осознание произошедшего ударило по вискам раскалённым железом. Воспользовавшись тем, что хватка ослабла, Шастун со всей дури оттолкнул Арсения в грудь, слетел со стола, чудом не подвернув ногу, подхватил с пола рюкзак и пулей вылетел из кабинета, не оглядываясь.

---

Следующие четыре дня превратились в изощрённую игру в прятки.

Антон виртуозно прогуливал пары Попова. Он изучил расписание нового преподавателя лучше, чем своё собственное. Если Арсений шёл по правому крылу, Антон растворялся в левом. Если высокая фигура в строгом пальто мелькала у главного входа, Шастун перелезал через забор с заднего двора.

Внутри него клокотала гремучая смесь из ярости, унижения и… чего-то жуткого, тянущего под ложечкой каждый раз, когда он вспоминал ощущение чужих губ на своих. По ночам он не мог спать: стоило закрыть глаза, как перед ним вырастала эта двухметровая громада в очках, пахнущая деревом и спокойствием. От бессилия Антон снова взялся за лезвие, полосуя бедро там, где никто точно не увидит, глуша фантомное тепло физической болью.

В пятницу вечером зарядил промозглый, ледяной дождь. Антон сидел на подоконнике в своей полутёмной съёмной квартире, зажав в зубах тлеющую сигарету. Он только что вернулся из магазина с разбитой губой – какие-то пьяные уроды у ларька не оценили его дерзкий взгляд, а Шастун и рад был нарваться. Рука саднила, в голове звенело от усталости и холода.

Внезапный, короткий звонок в дверь заставил его вздрогнуть.

Антон никого не ждал. Друзей, знавших его адрес, у него не было. Хозяйка приходила только в конце месяца.

Нахмурившись, он подошёл к хлипкой деревянной двери и щелкнул замком, приоткрывая её на пару сантиметров.

– Кто?..

Фраза застряла в горле.

На пыльной лестничной клетке стоял Арсений. Без очков. В расстёгнутом длинном чёрном пальто, под которым виднелась всё та же безупречная рубашка, мокрые короткие волосы облепили лоб, а с кончиков тёмных прядей капала вода. В одной руке он держал сложенный зонт, в другой – плотный бумажный пакет с логотипом круглосуточной аптеки.

– Привет, – спокойно произнёс Арсений, словно зашёл к старому другу на чай.

– Вы… вы как здесь?.. – осипшим голосом выдавил Антон, инстинктивно пытаясь захлопнуть дверь.

Но Попов просто упёрся ладонью в деревянное полотно. Против его массы и силы хлипкая преграда не имела никаких шансов. Мужчина легко шагнул внутрь, оттесняя застывшего хозяина вглубь коридора, закрыл за собой дверь и повернул защёлку. Щелчок металла прозвучал как выстрел.

– В деканате есть личные дела студентов, Шастун. А у меня есть доступ к базе данных, – Арсений стряхнул воду с зонта и поставил его в угол. – Не стой босиком на сквозняке. Простынешь.

– Пошёл вон, – прошипел Антон, отступая спиной к стене крошечной прихожей. Кулаки сжались сами собой. – Ты не имеешь права сюда вламываться! Я полицию вызову, ясно тебе?! Ты больной маньяк, я заяву накатаю, тебя с работы выпрут к чертям собачьим!

Арсений тем временем абсолютно невозмутимо снял пальто, повесил его на шаткий крючок и повернулся к Антону. Его взгляд скользнул по взъерошенным кудрям, по свежей ссадине на нижней губе, по растянутой домашней футболке, из-под коротких рукавов которой виднелись испещрённые шрамами и царапинами предплечья.

Ни тени злости. Только безграничная, глубокая усталость и странная, почти пугающая нежность в карих глазах.

– Вызывай, – тихо сказал Арсений, делая шаг вперёд. – Телефон на тумбочке. Хочешь, я сам номер наберу?

Антон замер. Запал ярости вдруг разбился об эту каменную, непоколебимую стену спокойствия.

– Чего ты от меня хочешь? – сорвавшись на хриплый шепот, спросил парень. Плечи его мелко задрожали. – Зачем ты лезешь ко мне? Я тебе кто вообще?

– Тот, кто слишком отчаянно пытается себя уничтожить, – Арсений подошёл вплотную. Разница в росте в узком пространстве прихожей казалась абсолютной. Он поднял руку и коснулся пальцами горящей скулы Антона, чуть выше разбитой губы. Шастун дёрнулся, но от прикосновения не ушёл – ноги словно приросли к полу. – А я не люблю, когда ломают то, что можно спасти.

– Меня не надо спасать, – упрямо выдохнул Антон, но голос предательски дрогнул.

– Надо, Тош. Ещё как надо.

От этого сокращения имени – мягкого, домашнего, которого Антон не слышал уже много лет, – внутри что-то надломилось с сухим треском. Защитный панцирь дал глубокую трещину.

Арсений мягко взял его за локоть и повёл на кухню. Антон шёл послушно, как во сне. Мужчина усадил его на старый табурет, достал из аптечного пакета антисептик, ватные диски и заживляющую мазь. В тишине пустой квартиры слышно было только, как за окном хлещет дождь, да размеренно тикают дешевые настенные часы.

Арсений опустился перед Антоном на одно колено – так, чтобы оказаться на одном уровне с его глазами. Бережно, кончиками пальцев, он взял чужую изувеченную руку, повернул ладонью вверх и стал методично, миллиметр за миллиметром, обрабатывать царапины.

Антон шипел сквозь зубы от щиплющего холода перекиси, но Арсений дул на кожу, остужая боль, и продолжал своё дело. Каждое его движение было выверенным, уверенным и пропитанным такой осязаемой заботой, от которой у Антона защипало в носу. Никто никогда не прикасался к его ранам так: не с брезгливостью, не с упрёком, а так, словно они были драгоценными шрамами, заслуживающими исцеления.

Когда с руками было покончено, Арсений поднялся, нанёс немного мази на палец и аккуратно коснулся разбитой губы Антона.

– Больно?

– Нормально, – едва слышно отозвался Шастун, не в силах отвести взгляда от тёмных, внимательных глаз.

– Больше не дерись. По крайней мере, в одиночку.

– А с кем мне ещё? – криво усмехнулся Антон, и в этой усмешке было столько одиночества, что Арсений едва заметно нахмурился.

Он не ответил словами. Вместо этого мужчина подался вперёд, обхватил ладонями шею Антона, зарываясь длинными пальцами в мягкие кудри на затылке, и притянул его к себе.

В этот раз поцелуй был другим. В нём не было резкости аудитории, не было требования подчиниться. Он был тягучим, глубоким, полным невысказанного тепла, от которого у Антона подкосились колени, хотя он сидел. Шастун судорожно вздохнул прямо в чужие губы, роняя руки на широкие плечи Арсения, комкая ткань белой рубашки и впервые в жизни не пытаясь защититься. Он плавился под этим напором, отдавая всё накопившееся напряжение, всю злость, весь свой застарелый, разъедающий страх.

Арсений приподнял его с табурета, прижимая к себе всем телом, чувствуя, как неистово колотится сердце младшего.

– Я никуда не уйду, Шаст, – глухо прошептал Попов прямо ему в висок, целуя пульсирующую венку. – Даже если будешь бегать. Понял меня?

– Понял, – выдохнул Антон, уткнувшись носом в изгиб его шеи, жадно вдыхая запах дождя и дорогого дерева.

В старой кухне тускло горела единственная лампочка, за окном выл холодный ветер, но впервые за девятнадцать лет Антону Шастуну больше не хотелось прятаться от этого мира. Потому что мир, оказавшийся ростом в двести один сантиметр, держал его слишком крепко, чтобы позволить упасть.