Замерзла серця

В зеркале отражался долговязый парень в безразмерном графитовом свитере, который сползал с одного плеча, и широких светлых джинсах. Чхве Субин поправил ворот, вздохнул и невольно улыбнулся собственным мыслям — на щеках тут же обозначились глубокие, мягкие ямочки. В этой улыбке не было фальши, но было слишком много застенчивости.

В свои двадцать два года он учился на юридическом факультете, зубрил гражданские кодексы, носил стоптанные кеды и чувствовал себя совершенно обыкновенным. Бета. Сухой, нейтральный факт, вписанный в документы. В мире, где балом правили тяжелые, властные альфы и утонченные, благоухающие омеги, беты казались чистым листом бумаги — функциональными, удобными и незаметными. Субин привык к этому. Он не пах кедром, гарденией или грозовым озоном. От него пахло разве что кондиционером для белья с ароматом лаванды да свежей типографской краской учебников.

Снизу, с первого этажа просторного особняка его дяди, донесся приглушенный гул голосов и стук захлопнувшейся двери.

Они приехали.

Раньше от этого звука у Субина перехватывало дыхание. Сердце срывалось в панический, дурацкий галоп, ладони мгновенно холодели, и он часами сидел на ступеньках второго этажа, боясь вздохнуть. Ему казалось, что те, кто переступал порог дома его дяди, сотканы из совершенно другой материи — из чистой силы, власти и безупречности.

Дядя был человеком со связями, и его гости всегда соответствовали высокому статусу. Субин помнил, как мальчишкой, возвращаясь на каникулы из-за границы, робко выходил в коридор под любым надуманным предлогом — попросить стакан воды, отнести документы, просто поздороваться — лишь бы поймать на себе хотя бы скользящий взгляд.

Там был Сон Хёну — тридцатилетний военный, мужчина монументальный, немногословный, со взглядом, от тяжести которого у любого подкашивались колени. Против его дикой, спокойной харизмы альфы не мог устоять вообще никто, и Субин, тогда еще наивный подросток, тайком замирал в углу гостиной, чувствуя себя песчинкой у подножия гранитной скалы. Рядом с Хёну неизменно держался Ким Ён Дэ — тоже кадровый военный, подтянутый, с иголочки одетый офицер, чей смех звучал громко и уверенно, словно весь мир был обязан подчиняться его приказам.

А еще был Ян Чонвон. Двадцатилетний альфа, гордость своей закрытой академии, созданной исключительно для элиты вторичных полов. Чонвон был живым воплощением совершенства: идеальная фарфоровая кожа, точеный профиль, ясные кошачьи глаза и природная искренность, которая заставляла любить его с первой секунды. «Маленький принц», как в шутку называл его дядя. Субин порой смотрел на Чонвона и с горькой усмешкой думал, что рядом с такими созданиями он сам похож на неуклюжее чудовище — слишком высокий, слишком угловатый, слишком обычный.

Но сегодня наваждение рассеялось.

Субин положил руку на грудь, прислушиваясь к себе. Там больше не было щемящей, ноющей пустоты. Не было унизительного желания быть замеченным великими мира сего. Дядя как-то сказал ему тихим вечером за чашкой зеленого чая: «Знаешь, Субин-а, детская влюбленность в недосягаемых кумиров похожа на морозный узор на стекле. Красиво, но холодно. Но когда приходит настоящее чувство — весь этот лед тает. Твои клетки оживут, поверь мне».

И дядя оказался прав.

Субин тряхнул челкой, сунул ноги в домашние тапочки — кроссовки он с неохотой оставил у двери — и вышел из комнаты.

Гостиная утопала в теплом свете хрустальной люстры. На диванах уже расположились гости. Сон Хёну, даже сидя в расслабленной позе, выглядел так, будто командовал парадом; его форменная выправка читалась в каждом движении широких плеч. Ким Ён Дэ что-то негромко рассказывал Бён Бэкхёну — тридцатидвухлетнему доктору, чье обаяние и легкий, искрящийся юмор всегда спасали любые чопорные вечера. Бэкхён смеялся, прикрывая рот ладонью с тонким кольцом на мизинце. Чонвон сидел чуть поодаль, внимательно слушая старших с безупречной, вежливой полуулыбкой на губах.

– О, а вот и наш будущий защитник закона! – первым заметил его Бэкхён, поднимая бокал с минеральной водой. – Субин-и, с каждым месяцем ты становишься все выше. Ты уверен, что учишься на юриста, а не играешь тайком в баскетбол?

– Здравствуйте, господин Бён, – Субин вежливо поклонился, чувствуя, как на щеках снова проступают ямочки. – Нет, только кодексы и комментарии.

– Здравствуй, Субин, – коротко кивнул Хёну. Его голос был низким, раскатистым, но теперь он не вызывал у беты прежней благоговейной дрожи. Лишь спокойное, глубокое уважение к старшему товарищу дяди.

– Привет, хён, – мягко улыбнулся Чонвон, качнув головой. Его альфийская аура была яркой, теплой, но Субин воспринимал ее теперь так же отстраненно, как солнечный свет за окном.

– Привет, Чонвон, – ответил Субин и перевел взгляд на открытую стеклянную дверь, ведущую на террасу.

Сердце пропустило удар. На этот раз — совсем по-другому.

Это не было удушливым страхом не угодить богам. Это было внезапным, пронзительным теплом, которое разлилось по венам, заставляя кончики пальцев мелко подрагивать.

На террасе, держа в руках белую чашку с чаем, стоял Пак Богом.

Тридцать два года. Ведущий хирург одного из крупнейших медицинских центров Сеула, наследник династии, чья семья владела сетью клиник по всей стране. Омега. Но не такой, о каких писали в дешевых романах — не хрупкий, не требующий защиты. Богом был воплощением тихой, несокрушимой элегантности.

Даже сейчас, в домашней обстановке, на нем были безупречно отутюженные темно-синие брюки и белоснежная рубашка с расстегнутой верхней пуговицей. Ткань мягко обрисовывала плавные линии его плеч. Но главным в нем было не богатство и не статус. Главными были его глаза — темные, бездонные, наполненные такой всеобъемлющей, искренней нежностью, что у Субина перехватывало дух всякий раз, когда этот взгляд обращался на него.

Услышав шаги, Богом обернулся. В его тонких, красивых губах заиграла улыбка — та самая, редкая, от которой у Субина все внутри переворачивалось.

– Ты спустился, – произнес Богом. Голос его звучал мягко, словно бархат, скользящий по обнаженной коже. – А я думал, ты снова закопался в учебниках до самого утра.

– Я… нет, я закончил главу, – пробормотал Субин, чувствуя, как вся его юридическая логика и природное спокойствие беты рассыпаются в прах.

Рядом с Богомом его уверенность исчезала без следа. Это было мучительно и сладко одновременно. Как мог он, обычный бета двадцати двух лет, одетый в мешковатый свитер и любящий растоптанные кеды, претендовать на внимание этого мужчины? Богом принадлежал к высшему обществу, вокруг него кружились влиятельнейшие альфы города — военные, политики, профессора медицины. У Богома был тонкий, едва уловимый аромат белого чая и жасмина, аромат дорогой и недосягаемый. Субин даже не мог почувствовать его в полной мере, он лишь угадывал его по тому, как менялся воздух вокруг.

Богом подошел ближе, перешагнув порог гостиной. Он не обратил внимания на оживленный спор между Ён Дэ и Хёну о новых армейских контрактах. Он просто смотрел на Субина, слегка склонив голову набок.

– Ты плохо спал, – заметил хирург, не спрашивая, а констатируя факт. Его профессиональный взгляд подмечал малейшие детали, но в голосе не было сухости врача — только забота. – Тени под глазами. Опять читал при тусклом свете?

– Мне так лучше думается, – тихо отозвался Субин, пряча руки в глубокие карманы широких джинсов. Он был на полголовы выше Богома, но в эту минуту чувствовал себя маленьким мальчиком, пойманным с поличным.

– Твои глаза слишком ценны, чтобы ты их портил, Субин-а, – тихо произнес омега, сделав еще один шаг.

От этого уменьшительно-ласкательного суффикса у Субина по спине пробежали мурашки.

– Субин! – окликнул его дядя, выходя из кабинета с бумагами в руках. – Сделай одолжение, принеси с кухни тот травяной сбор, который привез Бэкхён. А то эти вояки готовы пить только виски, а у нас здесь, между прочим, собрание приличных людей.

– Я помогу, – неожиданно предложил Богом, прежде чем Субин успел ответить.

– О, Богом-и, не утруждай себя, мальчик сам справится, – махнул рукой дядя, но хирург лишь покачал головой с той мягкой непреклонностью, которой славились лучшие врачи.

– Мне не трудно. К тому же, я хотел размяться.

На просторной кухне, отделанной белым мрамором, царила тишина, отделенная от гостиной массивной дубовой дверью. Субин подошел к шкафу, доставая стеклянный чайник, но пальцы предательски дрожали. Сзади послышался тихий шорох ткани — Богом подошел почти вплотную к кухонному острову, оперевшись о него ладонями.

– Ты сегодня необычно молчалив, – произнес старший, наблюдая за тем, как Субин отмеряет ложкой сушеные травы. – Обычно ты с удовольствием споришь с Ён Дэ о правовых нормах.

– Просто… задумался, – ответил Субин, не оборачиваясь. – Вспоминал, как раньше смотрел на них всех. На Хёну-хёна, на Чонвона…

– И как же ты на них смотрел?

Субин замялся. Ему было стыдно признаться в тех детских, наивных грезах, в той болезненной зависти к их альфийской природе.

– Как на небожителей, наверное, – тихо признался он, щелкнув кнопкой термопота. – Казалось, что они совершенны. Чонвон такой яркий, его все любят… Хёну-хён такой сильный. А я — просто бета. Человек без запаха, без предназначения, в растянутом свитере и кедах. Я думал, что никогда не смогу даже приблизиться к этому кругу.

Повисла тишина. Вода в чайнике начала закипать, наполняя воздух глухим шумом. Субин уже пожалел о своей откровенности, мысленно ругая себя за слабость, когда позади раздался тихий, почти невесомый вздох.

Теплая, узкая ладонь хирурга легла на его плечо, слегка сжав плотную ткань вязаного свитера.

– Повернись ко мне, Субин-а.

Субин послушался. Медленно, неохотно оторвав взгляд от пола, он посмотрел в лицо Богома.

Омега стоял так близко, что можно было разглядеть темные крапинки на радужке его глаз. На его лице не было ни тени снисходительности или насмешки. Только та самая пронзительная, пугающая нежность.

– Ты правда думаешь, что твоя ценность измеряется феромонами? – тихо спросил Богом, и его свободная рука поднялась, кончиками длинных, чутких пальцев коснувшись щеки Субина — прямо там, где пряталась ямочка.

Субин замер, боясь шелохнуться. Сердце в груди стучало так оглушительно, что казалось, Богом слышит его сквозь ребра.

– Хёну прекрасный командир, – продолжил омега, не убирая руки. Прикосновение было прохладным, успокаивающим, от него кружилась голова. – Чонвон — замечательный мальчик, у которого впереди блестящее будущее. Но никто из них не умеет смотреть на мир так, как смотришь ты. Без злобы. Без желания подчинить или доказать свою силу.

– Хён… – выдохнул Субин, чувствуя, как горят щеки. – Я ведь даже не альфа. Я не могу дать тебе то, что…

– Мне не нужен поводырь, Субин. И мне не нужен альфа, который будет метить меня своим запахом, заявляя права собственности перед стаей, – пальцы Богома скользнули чуть выше, очертив скулу и заправив прядь темных волос Субину за ухо. – Я каждый день вижу боль, кровь и чужие слабости. Моя работа — чинить сломанные тела. И меньше всего дома мне хочется играть в игры доминирования.

Богом улыбнулся — открыто, искренне, так, как улыбался только здесь, наедине с этим нескладным студентом.

– Мне нужен человек, рядом с которым тепло. Настоящее, человеческое тепло, а не химический дурман феромонов. Человек, который искренне улыбается, когда приносит чай, и читает законы по ночам, потому что хочет защищать слабых. Человек, который носит мягкие свитера и не боится быть собой.

– Но я боюсь, – честно прошептал Субин, не в силах отвести взгляд от темных глаз. – Рядом с тобой я ужасно боюсь. Вдруг я все выдумал? Вдруг я просто… ошибся, и ты для меня слишком недосягаем?

Богом опустил руку на грудь Субина, прижав ладонь прямо к бешено колотящемуся сердцу сквозь шерсть свитера.

– Чувствуешь? – шепнул старший. – Твое сердце стучит не от страха. Оно живое. И мое… звучит в унисон.

Субин медленно, словно ступая по тонкому льду, поднял свои большие ладони и накрыл ими руку Богома, прижимая ее крепче к своей груди. Кожа омеги была мягкой, но в этих пальцах чувствовалась скрытая сила хирурга, возвращающего людей к жизни.

В этот момент Субин окончательно понял слова дяди.

Прежняя детская влюбленность в недосягаемых альф действительно была лишь холодной картинкой, миражом, навеянным чужими стандартами. Она растворилась без следа, не оставив даже шрама. Потому что сейчас, держа за руку этого невероятного, взрослого, нежного мужчину, Субин чувствовал, как оживает каждая его клетка. Внутри разливался такой мощный, чистый свет, что для сомнений просто не оставалось места.

– Чайник закипел, – тихо сказал Субин, но не отпустил чужую ладонь, а лишь сжал ее чуть крепче. На его щеках вновь проявились глубокие ямочки.

– Пусть подождет, – так же тихо отозвался Богом, не отводя взгляда. – Чай подождет, Субин-а. А мы с тобой — больше нет.