Ну чо

Солнце медленно клонилось к закату, заливая гостиную клонов мягким золотистым светом. В доме царила непривычная, почти пугающая тишина. Раньше эти стены содрогались от криков Зонтика, в чьи волосы Вару опять вклеил жвачку, или от гневных тирад Куромаку, пытающегося воззвать к логике пятого клона. Но последние несколько недель всё изменилось.

Вару стал… другим. Он перестал расставлять ловушки, перестал язвить и даже начал помогать Хелен на кухне. Феликс был в восторге, провозглашая это «победой добра», Куромаку подозрительно щурился, высчитывая вероятность подвоха, а Пик просто молча наблюдал, чувствуя, что за этой внезапной святостью кроется нечто тёмное.

Только Джокер, лучший друг и единственный, кто видел Вару без очков, чувствовал настоящую тревогу. Он знал о Вару всё: его страхи, его привязанности, его странную любовь к острым ощущениям. Но сейчас Вару словно ускользал. В его зелёных глазах, которые он теперь всё чаще прятал под опущенными веками, поселилась какая-то хрупкая, стеклянная печаль.

Вару знал то, чего не знал никто. В его тумбочке, под грудой комиксов, лежал медицинский отчет. Смертельный диагноз, редкая патология магического ядра, возникшая из-за нестабильности карточного мира. Врачи (и даже Фёдор, если бы он знал) были бессильны. Вару осталось два дня.

Он не хотел, чтобы его запомнили как монстра. Он хотел оставить после себя свет, чтобы, когда его не станет, они вспоминали не зелёную краску на одежде, а тепло его улыбки. Это была его последняя, самая сложная роль.

– Эй, Вару! – Джокер ворвался в комнату, сверкая своей привычной безумной искрой. – Ты готов? Твой канал пробил пятьдесят миллионов! Тебя ждут на шоу «Голос Истины». Весь интернет гудит!

Вару, сидевший у окна, вздрогнул. Он выглядел бледнее обычного, а его пальцы слегка дрожали, когда он поправлял свои неизменные зелёные очки.

– Да, Джо… – голос Вару был тихим, но спокойным. – Я готов. Это будет… отличное завершение.

– Завершение чего? – Джокер нахмурился, присаживаясь рядом на подоконник. – Ты звучишь так, будто уходишь в монастырь.

Вару коротко усмехнулся, и в этой усмешке промелькнула тень прежнего трикстера.

– Просто хочу выложиться на полную. Пошли, нас ждёт Фёдор и остальные. Они ведь тоже приглашены в студию как «группа поддержки»?

– Ага, Куромаку уже подготовил список из тридцати восьми пунктов, почему твой успех статистически невероятен, – хохотнул Джокер, но его взгляд оставался обеспокоенным.

---

Студия слепила софитами. В первом ряду сидели все: серьёзный Куромаку, восторженный Феликс, обнимающий Зонтика, Данте, медитирующий прямо в кресле, и даже Рикардо с Чарли, которые пробрались на шоу по пригласительным Вару. Фёдор сидел чуть поодаль, скрестив руки на груди, с гордостью глядя на своего создания.

Ведущая, эффектная девушка в строгом костюме, сияла белозубой улыбкой.

– Итак, сегодня у нас в гостях человек-загадка, кумир миллионов и самый непредсказуемый блогер года — Вару! – Зал взорвался аплодисментами.

Вару вышел на сцену уверенной походкой, хотя каждый шаг отдавался острой болью в груди. Он улыбался. Это была добрая, мягкая улыбка, которая так пугала и одновременно очаровывала фанатов последние недели.

Интервью шло своим чередом. Вару отвечал на вопросы о творчестве, о дружбе с клонами, о своих планах на будущее (которые он выдумывал на ходу, зная, что этого будущего нет). Но в середине программы ведущая сменила тон.

– Знаете, Вару, вы очень изменились, – она наклонилась вперед. – Но некоторые ваши фанаты, те, кто с вами с первого миллиона, скучают по «старому» Вару. По тому дерзкому, опасному парню, который творил настоящий хаос! Можете что-то сказать им? Или, может быть, споете? Покажите свою старую личность для тех, кто помнит вас другим.

Вару замер. В зале повисла тишина. Пик напрягся, Ромео перестал поправлять прическу, а Джокер подался вперед, впившись взглядом в друга.

Вару медленно поднялся.

– Старый Вару? – он переспросил, и его голос вдруг обрел ту самую хрипотцу и язвительность, которую он старательно подавлял. – Ну что ж… Давайте попробуем. Раз уж это вечер откровений.

Он подошел к стойке, взял гитару, которую приготовили для музыкальной паузы. Провел пальцами по струнам, проверяя строй. Его лицо изменилось. Доброта испарилась, уступив место хищному, безумному оскалу, который так хорошо знали его братья.

– Эта песня… для тех, кто думает, что знает меня, – бросил он в микрофон. – И для тех, кто думает, что мир — это розовые сопли.

Он ударил по струнам. Агрессивный, ломаный ритм заполнил студию.

– Ля-ля-ля, ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля-ля! – запел он, и зал вздрогнул от неожиданной энергии. – Ля-ля-ля, ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля-ля… Это герменевтика! Ха-ха-ха!

Его голос срывался на дерзкий речитатив. Он пел о том, как легко найти любого в сети, о тщетности философии, о своей интеллектуальной превосходности. Это был поток чистого, нефильтрованного хаоса.

– Я знаю твой телефон, я по нему тебя найду! Найду и паспорт, и всё, что есть в инете про семью! Ты нихуя не предъявишь, а хули предъявить? Ты нихуя не исправишь и нужно просто жить!

Клоны сидели в шоке. Зонтик прикрыл рот руками, Куромаку в ужасе поправлял очки, а Феликс выглядел так, будто его только что облили ледяной водой. Но Джокер… Джокер смотрел на него с восхищением и ужасом одновременно. Он видел, как Вару выплескивает всё то, что копил в себе, пытаясь быть «хорошим».

– Это герменевтика, критики, приготовьте пакетики! – Вару почти кричал, его глаза за очками горели лихорадочным блеском. – Я готов тебя выпороть, как привилегия сильного над слабым!

Он пел про Макиавелли, про Платона, про то, как он строил свой «дом» и как он плевал на чужие идеалы. В этом тексте было столько желчи, столько ума и столько скрытой боли, что воздух в студии казался наэлектризованным.

– Я пиздец очень умный обычно, но бываю долбоёбом! Бывает, хули! Я не для того книжки читал, чтобы бездарям помогать сызмальства!

Когда он дошел до последнего припева, его голос вдруг дрогнул, но он тут же выровнял его, превращая слабость в рык.

– Ля-ля-ля… Это герменевтика!

Последний аккорд прозвучал как выстрел. Вару тяжело дышал, стоя у микрофона. На его лбу выступил холодный пот. Он посмотрел в камеру, а затем перевел взгляд на первый ряд, где сидели его ошеломленные друзья.

– Вот вам ваш старый Вару, – тихо сказал он в наступившей тишине. – Надеюсь, вы довольны.

Он положил гитару и, не дожидаясь реакции ведущей, быстрым шагом направился за кулисы.

– Вару, стой! – крикнул Джокер, вскакивая с места.

---

Джокер нашел его в гримерке. Вару сидел на полу, прислонившись спиной к стене, его очки валялись рядом. Он выглядел изможденным, почти прозрачным. Из уголка его рта стекала тонкая струйка крови.

– Вару! – Джокер бросился к нему, падая на колени. – Что это было? Что с тобой?

Вару поднял на него глаза. В них больше не было хаоса. Только бесконечная усталость.

– Джо… – прошептал он. – Кажется, я немного переборщил с перфомансом.

– Какая кровь, Вару?! Ты ранен? – Джокер судорожно пытался вытереть кровь рукавом своего костюма. – Я сейчас позову Куромаку, или Хелен, или…

– Не надо, – Вару перехватил его руку. Его хватка была слабой. – Никто не поможет. Магическое истощение ядра. Необратимо.

Джокер замер. Его лицо побледнело.

– О чем ты говоришь? Ты… ты бредишь. Мы вернемся домой, Данте что-нибудь придумает…

– У меня осталось два дня, Джо, – Вару слабо улыбнулся. – Точнее, уже меньше. Я хотел, чтобы вы запомнили меня добрым. Чтобы не плакали слишком сильно. Но та песня… я просто не мог уйти, не показав им, кто я на самом деле.

– Почему ты молчал? – Голос Джокера сорвался на крик. – Почему ты мне не сказал?! Мы бы нашли выход! Фёдор бы что-нибудь нарисовал, мы бы…

– Фёдор не бог, Джо. Он просто автор, – Вару закрыл глаза. – А я просто персонаж, у которого закончились чернила.

В коридоре послышались шаги — остальные клоны спешили к ним, встревоженные внезапным уходом Вару.

– Пообещай мне одну вещь, – Вару с трудом открыл глаза и посмотрел на лучшего друга.

– Всё, что угодно, – слезы катились по щекам Джокера, оставляя дорожки на его гриме.

– Не говори им сейчас. Пусть эти последние два дня пройдут… спокойно. Я хочу еще раз поесть пирог Хелен и послушать, как Зонтик читает вслух. Пожалуйста.

Джокер закусил губу, сдерживая рыдания. Он слышал, как за дверью Куромаку уже стучит, требуя впустить их.

– Обещаю, – выдавил он.

Вару быстро надел очки и вытер лицо. Когда дверь распахнулась и в комнату ввалились встревоженные клоны, он уже стоял, прислонившись к столу с привычной ухмылкой.

– Ну что, придурки? – крикнул он, хотя его голос слегка подрагивал. – Понравился концерт? Куромаку, я видел твое лицо, ты выглядел так, будто у тебя случился системный сбой!

– Вару, это было… крайне нелогично и вульгарно! – воскликнул Куромаку, хотя в его глазах читалось облегчение от того, что «старый» Вару вернулся.

– Это было круто! – Чарли подпрыгнул на месте. – Настоящий панк-рок от мира клонов!

Феликс подошел ближе, с подозрением глядя на Вару.

– Ты точно в порядке? Ты выглядишь бледным.

– Просто устал от вашей любви, – отмахнулся Вару. – Джокер, скажи им, что я звезда и мне нужен отдых.

Джокер стоял в тени, не поднимая глаз. Он знал, что это шоу — последнее. И что через сорок восемь часов эта комната, этот дом и этот мир навсегда лишатся своего самого невыносимого, самого яркого и самого одинокого шута.

– Да, – тихо сказал Джокер, выходя на свет и фальшиво улыбаясь. – Он просто переутомился. Пойдемте домой. У нас мало времени… то есть, у нас впереди целый вечер.

Вару шел последним, опираясь на стену, когда никто не видел. Он смотрел на спины своих братьев, на Фёдора, который о чем-то спорил с Пиком, и чувствовал странное умиротворение. Он показал им свою тьму, и они приняли её. Теперь он мог позволить себе уйти в свете.

Оставалось сорок семь часов. И он собирался прожить их так, чтобы даже Куромаку не нашел в этом ни одной ошибки.