Ну чо

В доме клонов стояла непривычная, почти пугающая тишина. Куромаку, уткнувшись в свои графики, то и дело поглядывал на часы, Зонтик тихо рисовал в углу, а Феликс не пытался никого обнять. Причина была проста: Вару изменился.

Уже месяц Пятый клон не расставлял ловушек, не разливал краску и не выкрикивал обидных прозвищ. Он стал пугающе вежливым, помогал Хелен на кухне, обсуждал с Данте цитаты и даже принёс Куромаку кофе, не подсыпав туда соль. Клоны шептались, Фёдор недоумевал, а Джокер — единственный, кто считал Вару своим лучшим другом — чувствовал, что за этой «идеальностью» скрывается нечто тёмное.

Джокер знал о Вару всё: его страхи, его любовь к острым ощущениям, его скрытую привязанность к Пику. Но он не знал главного. Вару умирал.

Внутри зелёноволосого парня догорала жизнь. Редкая, неизлечимая болезнь, о которой он узнал случайно, выедала его изнутри. Врачи развели руками: «Два дня, не больше». Вару решил, что не хочет уходить, оставив после себя лишь память о злом шутнике. Он хотел, чтобы его запомнили светом, а не пятном краски на ковре.

– Эй, Вару, ты готов? – Джокер заглянул в комнату друга. – Машина ждёт. Пятьдесят миллионов подписчиков — это не шутки! Тебя всё интернет-пространство ждёт.

Вару обернулся. Его лицо было бледным, а под очками залегли глубокие тени, которые он тщательно замазывал гримом. Он улыбнулся — мягко, непривычно.

– Да, Джо, готов. Пойдём.

В студии шоу «Ответ на вопросы» было жарко от софитов. В первом ряду сидели все: серьёзный Пик, восторженный Феликс, скептичный Куромаку, нежная Николь, загадочная Клео и даже Рикардо с Чарли, которые пробрались в зал ради интереса. Фёдор сидел в центре, скрестив руки на груди, чувствуя необъяснимую тревогу.

Ведущая — яркая девушка с микрофоном — сияла улыбкой.

– Итак, сегодня у нас в гостях легенда интернета, человек, чей канал взлетел до небес — Вару!

Зал взорвался аплодисментами. Вару вышел на сцену, придерживаясь за край стола. Каждый шаг давался ему с трудом, лёгкие горели, но он держал спину прямо.

– Знаете, Вару, – начала ведущая после блока стандартных вопросов, – вы очень изменились за последнее время. Ваши фанаты в восторге от вашей доброты, но... некоторые из них, те, кто с вами с самого начала, скучают по «старому» Вару. По тому дерзкому парню, который творил настоящий хаос! Можете что-то сказать им? Или, может, покажете нам частичку той старой личности? Спеть?

Вару замер. Он взглянул в зал. Там сидели его братья. Пик смотрел на него с прищуром, словно пытаясь разгадать подвох. Ромео шептался с Эммой. Габриэль непонимающе хлопал глазами.

«Последний шанс, – подумал Вару. – Последний раз быть собой, прежде чем я исчезну навсегда».

– Ну... давайте попробуем, – произнёс он, и его голос на мгновение обрел ту самую хриплую, ехидную нотку.

Он взял гитару, стоявшую рядом. Пальцы привычно легли на струны. Вару прикрыл глаза, и зал погрузился в тишину, которую нарушил резкий, дерзкий аккорд.

– Ля-ля-ля, ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля-ля... – начал он, и в его голосе зазвучал прежний яд. – Это герменевтика!

Клоны вздрогнули. Это был тот самый Вару. Тот, от которого хотелось запереть двери.

– Я знаю твой телефон, я по нему тебя найду! – Вару почти выкрикивал слова, его энергия заполняла студию. – Найду и паспорт, и всё, что есть в инете про семью! Ты нихуя не предъявишь, а хули предъявить? Ты нихуя не исправишь и нужно просто жить!

Джокер, стоявший за кулисами, сжал кулаки. Он видел, как у Вару дрожат колени. Он видел, как на бледной шее вздулась вена. Это было не просто выступление — это была агония, замаскированная под бунт.

– Это герменевтика, критики, приготовьте пакетики! – продолжал Вару, его пальцы летали по грифу. – Вторая часть метафизики, я жду разборов от...

Он пел о Фукуяме, о Макиавелли, о том, как он «пиздец очень умный обычно, но бывает долбоёбом». Он выплескивал всё: свою гордость, свой интеллект, который он так долго прятал за глупыми шутками, свою злость на мир, который скоро его отпустит.

– Я не для того книжки читал, чтобы бездарям помогать сызмальства! – Вару почти сорвался на крик, и в этот момент Пик в зале невольно подался вперёд.

Пик видел, что что-то не так. Вару дышал слишком часто. Его движения становились рваными.

– Ля-ля-ля, ля-ля-ля... – Вару допевал припев, и его голос вдруг стал тише, глубже. – Это герменевтика...

Когда прозвучал последний аккорд, в студии повисла мёртвая тишина. Фанаты были в шоке, клоны — в оцепенении. Вару тяжело дышал, опираясь на гитару, как на костыль. На его губе появилась тонкая струйка крови, которую он быстро вытер рукавом.

– Спасибо, – прошептал он в микрофон и, не дожидаясь реакции, пошёл за кулисы.

Джокер перехватил его в коридоре.

– Вару! Это было... это было безумно. Но ты весь дрожишь. Что происходит?

Вару прислонился к стене, сползая по ней вниз. Его силы закончились.

– Просто устал, Джо. Пятьдесят миллионов — это большая ответственность, – он попытался усмехнуться, но получилось лишь болезненное подобие гримасы.

– Не лги мне, – Джокер опустился перед ним на корточки, заглядывая за зелёные стёкла очков. – Ты стал «добрым» не просто так. Ты поёшь про смерть и прошлое не просто так. Вару, что с тобой?

Вару посмотрел на друга. В глазах Джокера было столько искренней любви и тревоги, что скрывать правду больше не имелось смысла. Всё равно завтра всё закончится.

– Мне осталось два дня, Джо, – тихо сказал Вару.

Джокер замер. Его лицо побледнело, становясь почти одного цвета с гримом.

– Что? О чём ты говоришь? Какой-то прикол? Очередная краска?

– Если бы, – Вару снял очки. Его глаза, обычно яркие и озорные, теперь казались потухшими. – Я болен. Смертельно. Фёдор не знает, никто не знает. Я хотел... хотел, чтобы вы запомнили меня нормальным. Чтобы Феликс не плакал, чтобы Пик не злился, чтобы Куромаку не считал меня ошибкой системы.

Джокер схватил его за плечи, его руки дрожали.

– Нет... нет, это невозможно! Мы найдём выход! Я — Джокер, я могу... я могу что-нибудь придумать!

– Ничего ты не можешь, – Вару мягко отстранил его руки. – Даже магия карт не лечит то, что разрушено на клеточном уровне. Я просто хотел попрощаться по-своему.

В коридор высыпали остальные клоны. Они искали его, хотели обсудить песню, посмеяться или отчитать за резкие слова. Но, увидев сидящего на полу Вару без очков и рыдающего Джокера, они остановились.

– Вару? – голос Зонтика дрогнул.

– Всё нормально, тряпка, – Вару попытался встать, но ноги его не слушались. – Просто... шоу окончено.

Пик подошёл к нему вплотную, глядя сверху вниз. В его глазах читалась ярость, смешанная с невыносимой болью осознания.

– Ты... идиот, – прохрипел Пиковый Король. – Ты думал, нам нужен «идеальный» ты? Нам нужен был ты настоящий. Даже со своими дурацкими шутками.

– Ну, – Вару слабо улыбнулся, глядя на своих братьев, на создателя, на притихших Чарли и Рикардо. – Теперь у вас есть и тот, и другой. Выбирайте, какого помнить.

Он закрыл глаза, прислонив голову к холодной стене. В голове всё ещё крутилось навязчивое «Ля-ля-ля». Это была его последняя шутка, его последний манифест.

– Джо, – позвал он, почти не слышно.

– Я здесь, Вару. Я здесь.

– Не дай им грустить. Скажи им... что герменевтика — это действительно сложная штука.

В тот вечер в студии не было камер. Были только тринадцать человек и один создатель, сгрудившиеся вокруг парня в зелёном худи, который наконец-то перестал притворяться. И хотя Вару сказал, что ему осталось два дня, для них время остановилось в ту самую секунду, когда он закончил свою песню.

Мир запомнил его разным: добрым помощником, злым шутником и гением, скрытым за маской клоуна. Но Джокер всегда знал: Вару был просто человеком, который до самого конца хотел, чтобы его любили, даже если для этого пришлось спеть о том, как он всех ненавидит.