БиТа

В королевских покоях Эребора стоял тяжелый, въедливый запах сушеного ацеласа, крови и старого камня. Здесь, под сводами, где когда-то звенело золото, теперь слышалось лишь тяжелое, прерывистое дыхание Торина Дубощита.

Бильбо Бэггинс не отходил от постели уже третьи сутки. Пальцы хоббита, привыкшие перебирать сочные стебли томатов в саду Бэг-Энда, осторожно омывали прохладной водой горячечный лоб гнома. Бинты на груди Торина темнели медленнее, чем накануне, и это было единственной надеждой, за которую держался полурослик. Эльфийское врачевание, поддержанное мастерством Тауриэль, совершило чудо — король не ушел в чертоги Махала на Вороньей Скале. Но он все еще не открывал глаз, застряв где-то между жизнью и беспамятством.

Бильбо мягко коснулся пальцами левого виска Торина. Там, под седеющей прядью, белел старый, глубокий рубец — след орочьей палицы при Азанулбизаре. Тринадцать лет назад этот удар расколол их жизнь надвое. Тринадцать лет Торин скитался по свету, не помня своего хоббита, не помня тихого летнего вечера у Бэг-Энда, когда застрявшая повозка положила начало их судьбе, не помня древнего узла, связавшего их запястья в гостиной Банго Бэггинса.

Торин забыл мужа, но Бильбо помнил каждый день. Помнил, как закрылись глаза отца, как спустя три месяца под сердцем забилась новая жизнь — невозможное, пугающее дитя. «Магия сердца, милый мой, — шептала тогда Белладонна, гладя округлившийся живот сына. — В нашей крови течет благословение лесной девы. Когда ты отдаешь всего себя без остатка, когда две души сливаются в один истошный крик желания быть целым — земля и плоть отвечают на зов».

Дверь в покои тихо скрипнула, вырывая Бильбо из воспоминаний. На пороге стоял мальчик с медным тазом в руках.

– Папа? – негромко позвал тринадцатилетний подросток, осторожно переступая порог босыми, но непривычно широкими ступнями.

– Тише, Фродо. Заходи, родной, – вздохнул Бильбо, устало улыбнувшись сыну.

Фродо Бэггинс, которого весь отряд до самого конца похода считал лишь осиротевшим племянником взломщика, подошел ближе. На первый взгляд он был чистокровным хоббитом: густые темные кудри, бездонные синие глаза, круглое открытое лицо. Но в тяжелом, упрямом взгляде, в широком размахе кости и в том, как не по-хоббичьи звенел металл в его голосе, когда мальчик злился, проступала кровь Дурина. Тайну его рождения в Шире знали только верные мальчишки: Сэм, Мерри и Пиппин. А сам Фродо, сбежавший вслед за отцами в этот безумный поход, доказал свое право идти рядом не раз и не два.

Мальчик поставил таз на столик и взглянул на Торина.

– Он все еще спит?

– Спит, – Бильбо взял чистое полотно. – Жар спал. Твой… Торин сильный. Он справится.

– Он вспомнил, пап, – тихо сказал Фродо, опускаясь на колени рядом с постелью и осторожно касаясь огромной, мозолистой ладони гнома. – На скале, когда он падал… я успел подбежать вместе с тобой. Он посмотрел на тебя, потом на меня. Он назвал меня по имени, которого ты ему в походе не открывал. Он шепнул: «Мой мальчик». Он все вспомнил перед тем, как закрыть глаза.

Бильбо судорожно сглотнул подступивший к горлу ком и сжал плечо сына.

– Знаю. Я тоже слышал.

– Я был внизу, у ворот, – перевел тему подросток, чувствуя, как тяжело отцу дается этот разговор. – Там караван из Дейла. Я видел Тильду. Она… она помогла мне достать чистые льняные простыни у людей. Бард выделил для нас лучшее, что уцелело после дракона. Тильда плакала, папа. В Дейле столько раненых… Но она передавала тебе поклон. И сказала, что леди Тауриэль без устали помогает их лекарям.

Бильбо нахмурился, перевязав свежий компресс:

– Бедная девочка. Эльфийка спасла жизнь Торину, вытащила его с того света своими травами и заклятиями, а Трандуил… жестокий, холодный король. Изгнать ее за то, что у нее есть сердце.

– Кили места себе не находит, – негромко заметил Фродо. – Я видел его полчаса назад. Он похож на призрака.

Бильбо только покачал головой. Сердце младшего принца разрывалось на части, и хоббит слишком хорошо понимал эту муку, чтобы осуждать безрассудство влюбленного юноши.

---

На крепостной стене Эребора гулял ледяной ветер, приносящий с пепелища запах гари и мокрого камня. Кили, натянув глубже капюшон темного походного плаща, бесшумно скользил вдоль парапета к боковому выходу, где разрушенная стена спускалась к подножию Горы.

Его раненая нога все еще ныла, плечо саднило, но никакая физическая боль не могла заглушить тупое, сводящее с ума отчаяние в груди. Тауриэль была там. Внизу. В лагере беженцев Дейла, всего в нескольких милях от неприступных врат Подгорного королевства. Изгнанная своим народом, лишенная дома. Леголас, покидая руины, нашел Кили у подножия холма и произнес лишь несколько скупых, тяжелых слов — почти благословение, почти приказ беречь ее. Но Тауриэль знала: пока Эребор не возродился, пока гномы хоронят своих павших, а Торин балансирует на краю могилы, эльфийке нельзя ступать на порог Одинокой Горы. Гномы Железных Холмов не стали бы разбираться, кто принес спасительный ацелас — для них остроухие оставались предателями.

И потому Кили должен был идти к ней сам. Ночью. Тайком.

– Стой, дурья твоя башка, – раздался глухой, злой шепот из тени привратной башни.

Сильная рука в кованой перчатке впечатала Кили в холодную кладку. Младший принц дернулся, потянувшись к кинжалу, но наткнулся на горящий взгляд старшего брата.

Фили тяжело дышал. Его лицо, иссеченное глубокими царапинами и бледное от потери крови, выражало смесь ярости и бесконечной братской тревоги.

– Ты совсем из ума выжил? – процедил Фили, не ослабляя хватки. – Пять минут назад караул сменился. Даин лично проверяет посты на нижних ярусах! Если бы железностопные свиньи засекли тебя на парапете, тебя бы скрутили как лазутчика! Что ты скажешь кузену? «Простите, лорд Даин, я просто шел погулять под луной к эльфийской лучнице»?!

– Пусти, Фили, – сдавленно прорычал Кили, пытаясь сбросить руку брата. – Пусти, слышишь! Ей некуда идти! Она в Дейле, среди чужих людей, одна!

– Она не одна, она среди раненых, о которых заботится! – рявкнул в ответ Фили, понизив голос до яростного шипения. – А ты — наследный принц Эребора! Твой дядя лежит при смерти! Если Даин заподозрит раскол в нашей семье или, упаси Махал, обвинит тебя в предательстве ради эльфийки, наш клан потеряет все, за что проливал кровь Торин!

– Мне плевать на клан! – выкрикнул Кили, и в его темных глазах блеснули злые, отчаянные слезы. – Мне плевать на золото и корону!

Фили замер. Он медленно отпустил куртку брата, шумно выдохнув облачко пара в морозный воздух.

– Кили… – голос старшего смягчился, в нем прорезалась невыносимая горечь. – Она эльфийка. Ты хоть понимаешь, во что ввязываешься? Они живут тысячелетиями. Для нее эта битва — лишь мгновение в бесконечной череде веков. Что ты можешь ей дать, кроме короткой человеческой вспышки и могилы под камнями?

Кили прислонился затылком к холодной стене, тяжело дыша.

– Она спасла мне жизнь в Озерном городе. Она пришла на Воронью Скалу, когда могла бежать на запад. Она плакала надо мной, брат. Эльфы не плачут над теми, кого считают пылью под ногами.

Повисла тяжелая, гулкая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в бойницах. Фили скрестил руки на груди, глядя в сторону темнеющих руин Дейла.

– Ты думаешь, дядя тебя поймет? – тихо спросил старший. – Торин ненавидит эльфов больше всего на свете. После всего, что сделал Трандуил…

– Торин поймет меня лучше, чем кто-либо во всем Средиземье! – перебил его Кили с неожиданной уверенностью. – Лучше, чем Даин, лучше, чем Балин, лучше, чем совет старейшин!

Фили удивленно вскинул брови:

– С чего бы это?

– А ты до сих пор слеп? – горько усмехнулся Кили, шагнув ближе к брату. – Ты не видишь, кто сидит у его постели день и ночь? Не видишь, как Торин смотрел на Бильбо на стене, когда отдавал ему кольчугу из митриля? Не видишь мальчишку, который ходит с ними и стреляет из лука так, словно его учил сам Двалин, хотя ростом едва достает мне до пояса?

Фили нахмурился, в его взгляде мелькнуло сомнение:

– Бильбо — наш друг. Он хоббит, взломщик…

– Бильбо — муж Торина, – отрезал Кили.

Слова упали между ними тяжело, как гранитные плиты. Фили отшатнулся, словно от удара:

– Что за бред ты несешь?..

– Это не бред. Я случайно услышал, как Бильбо говорил с Оином вчера ночью, когда менял повязки, – Кили понизил голос, и в его тоне не осталось ни капли насмешки. – Тринадцать лет назад, Фили. До Азанулбизара. Торин встретил его у границ Шира, когда его телега застряла у калитки Бэг-Энда. Они полюбили друг друга. Они поженились по нашему древнему закону — отец Бильбо связал их руки узлом. Тем самым узлом, который наш народ не вязал уже добрую сотню лет, потому что гномок почти не осталось, а встретить свою Единственную — дар, выпадающий одному из тысячи!

Фили стоял онемевший, переваривая услышанное. Перед его внутренним взором пронеслись все странности похода: странная нежность Торина к маленькому полурослику, ревность, ярость от предательства с Аркенстоном — ярость не короля, а преданного супруга, — и то, как на Вороньей Скале Торин закрыл собой не золото, а хоббита и мальчика.

– Мальчик… – одними губами прошептал Фили. – Фродо…

– Он сын Торина, – подтвердил Кили. – Торин потерял память от удара по голове в Мории и забыл все. Тринадцать лет Бильбо растил его один, называя племянником. И Торин, даже не помня прошлого, снова влюбился в него в этом походе. Древняя кровь и судьба не ошибаются, брат. Торин отдал сердце существу другого народа. Он нарушил все заветы предков ради того, кого полюбил. Так скажи мне… почему он должен осудить меня?

Фили долго молчал. Он опустил голову, глядя на свои сапоги, а затем провел ладонью по лицу, стирая усталость. Ветер трепал светлые косы принца.

– Махал всемогущий… – выдохнул он наконец. – Наша семья окончательно сошла с ума. Один женился на хоббите и завел ребенка, второй сохнет по лесной эльфийке… Матушка Дис оторвет нам обоим головы, когда приедет из Синих Гор. Ей-богу, оторвет.

На губах Кили дрогнула слабая, вымученная улыбка.

Фили поднял глаза на брата. Вся злость и раздражение ушли, уступив место той несокрушимой преданности, которая связывала их с самого колыбельного часа.

– Послушай меня, Кили, – старший положил тяжелую руку на плечо младшего. – Я не понимаю твоих чувств к ней. Правда, не понимаю. Она эльфийка. Она чужая нам по крови, по духу, по обычаям. Для меня это дико. Но… ты мой брат. Моя плоть и кровь. И если твое сердце выбрало ее — я встану между тобой и Даином. Я встану между тобой и всем советом Эребора, если понадобится.

Глаза Кили блеснули благодарностью.

– Спасибо, брат.

– Но сегодня ты останешься в Горе, – твердо закончил Фили, сжав его плечо до боли. – Не спорь! Даин настороже. Если тебя поймают сейчас, Тауриэль не просто изгонят из Дейла — ее могут убить горячие головы из Железных Холмов, решив, что она одурманила королевского племянника колдовством. Ты этого хочешь?

Кили сжал зубы так, что явственно хрустнула челюсть, но медленно покачал головой.

– Вот именно. Мы дождемся, пока Торин придет в себя. Когда король встанет на ноги, мы придем к нему вместе. Мы расскажем ему все — и про тебя с Тауриэль, и про то, что мы знаем о Бильбо и Фродо. Торин примет удар на себя. С королем Даин спорить не посмеет. А до тех пор… держи себя в руках, Кили. Ради нее.

Младший принц тяжело вздохнул, признавая правоту брата. Он бросил долгий, полный тоски взгляд вниз, где во тьме долины мерцали редкие костры Дейла, развернулся и побрел обратно вглубь каменных коридоров.

Фили пошел следом.

---

Они спустились на королевский ярус в полном молчании. Коридоры здесь были пусты, лишь эхо их шагов отражалось от сводчатых потолков. Возле дверей в покои Торина больше не стояла стража — Бильбо наотрез отказался пускать к постели короля кого-либо, кроме Оина и племянников.

Фили толкнул тяжелую дубовую дверь.

В комнате царил полумрак, разгоняемый лишь мягким светом масляных ламп и треском дров в камине. Бильбо сидел в кресле у изголовья, свернувшись калачиком и уронив кудрявую голову на край матраса — хоббит наконец задремал от непосильной усталости. Рядом, на низком табурете, сидел Фродо, бережно поправляя сползшее с плеч отца шерстяное одеяло.

Увидев вошедших принцев, мальчик прижал палец к губам, призывая к тишине.

Фили и Кили подошли к постели на цыпочках, стараясь не звенеть оружием. Фили впервые посмотрел на спящего Фродо иначе — не просто как на забавного кудрявого спутника, таскавшего за ними сковороды, а как на кровного племянника, прямого потомка древнего рода Длиннобородых. Теперь, зная правду, было невозможно развидеть это: линия упрямого подбородка, широкие плечи, скрытые под хоббичьей жилеткой, и гордая осанка.

Внезапно тишину разорвал хриплый, прерывистый вздох.

Торин шевельнулся.

Его пальцы, забинтованные до самых костяшек, судорожно сжались, сминая простыни. Черные брови сошлись на переносице, дыхание участилось, и король застонал, борясь с оковами долгого беспамятства.

Бильбо вздрогнул и мгновенно проснулся, вскакивая на ноги:

– Торин? Торин, ты слышишь меня?

Фродо подался вперед, затаив дыхание. Кили и Фили замерли у изножья постели.

Веки раненого короля дрогнули. Он тяжело, с видимым усилием разомкнул ресницы. Его глаза, затуманенные перенесенной болью, долго блуждали по каменным сводам потолка, словно он не понимал, где находится, затем скользнули по замершим в напряжении племянникам, по юному лицу Фродо… и остановились на Бильбо.

Мутный туман в темных зрачках Торина медленно рассеялся. В глубине их вспыхнул ясный, осознанный и бесконечно глубокий свет, которого Бильбо не видел целых тринадцать лет — с того самого рокового утра, когда Торин поцеловал его у калитки Бэг-Энда и пообещал вернуться до первого осеннего листопада.

Торин с трудом поднял ослабевшую руку. Его пальцы, дрожа, коснулись щеки хоббита, ощущая тепло родной кожи.

– Бильбо… – голос короля прозвучал как шелест расколотого камня, но в нем звенела непоколебимая нежность. – Мой… благословенный вор…

Хоббит всхлипнул, прижимая ладонь гнома к своему лицу, слезы брызнули из его глаз, смывая недели страха и отчаяния.

– Я здесь, Торин. Я здесь.

Взгляд короля переместился чуть в сторону, на стоящего рядом мальчика, чьи синие глаза сейчас сияли в полумраке ламп точно так же, как сияли когда-то глаза молодой Белладонны Тук. Торин слабо улыбнулся искусанными, пересохшими губами и повернул ладонь, раскрывая ее навстречу сыну.

– Фродо… – выдохнул король Под Горой, и в этом единственном слове ожили тринадцать лет забытой любви, благословение лесной девы и древний брачный узел, который не смогла разрушить даже смерть. – Подойди ко мне… сын мой.

Фили почувствовал, как Кили рядом с ним судорожно выдохнул, и крепко сжал плечо младшего брата. В этой тихой каменной палате рушились вековые предрассудки и начиналась новая история их дома — история, в которой любовь была сильнее золота, клятв и самой судьбы.