Боксер

Адреналин ещё выжигал вены, когда я зашёл в прохладный стеклянный холл нашего жилого комплекса. Ребра ныли тупой, пульсирующей болью, а рассечённая бровь неприятно саднила под пластырем, но внутри всё ликовало: я снова победил. В двадцать один год положить на лопатки фаворита штата в полутяжёлом весе — это вам не шутки. Для беты моё телосложение вообще казалось судьям нонсенсом. Бетам обычно не положено быть настолько сухими, жилистыми и резкими, но мне плевать на биологические стандарты. Я сам выстроил каждую мышцу на этом теле, упорно игнорируя чужие снисходительные взгляды.

Я стянул капюшон. Мой любимый безразмерный серый свитер на замке сполз с одного плеча, открывая острую линию ключицы и тёмный след от перчатки соперника. Рваные черные джинсы волочились по начищенному мрамору, а на костяшках пальцев алели свежие ссадины. Выглядел я как образцовый хулиган, только что выбравшийся из подворотни, хотя жил в одном из самых дорогих небоскрёбов города.

И всё было бы идеально, если бы не эта дурацкая, позорная слабость, накрывавшая меня каждый раз у лифтов.

Чон Чонгук.

Тридцать лет. Альфа. Мой сосед по лестничной клетке на сороковом этаже.

Каждый раз, когда я просто слышал рокот его матового спортивного монстра на подземной парковке, у меня перехватывало дыхание. Когда я случайно видел его — в безупречно сидящих тёмных брюках, в расстёгнутой на пару верхних пуговиц рубашке, из-под которой виднелась забитая татуировками шея и грудь, — я готов был провалиться сквозь землю. Его правая рука была полностью покрыта чернилами вплоть до самых пальцев. От одного его запаха — чего-то горького, дымного, с нотками выдержанного бурбона и дорогой кожи — у меня кружилась голова.

Это было унизительно. Я — бета. Мы не должны так реагировать на феромоны, нам природой завещано быть эмоционально стабильными и глухими к узлам и гонам. Но стоило Чонгуку оказаться в радиусе пяти метров, как мои ноги становились ватными, а внутри разливался такой жар, будто я был чертовой омегой в первую течку. Я никогда не заговаривал с ним первым. Максимум — вжимался в угол зеркального лифта, пряча под чёлкой смущение, и молился, чтобы он не услышал, как бешено колотится моё сердце.

А ещё до Чонгука мне было как до луны пешком. К нему периодически приезжали родители, и от их статуса дрожал весь город. Ким Намджун — грозный, монументальный альфа, владелец автомобильной империи, человек, который не просто продавал эксклюзивные суперкары, но и лично готовил лучших гонщиков мира. И Ким Сокджин — утончённый, статный омега, хирург с мировым именем и владелец сети частных клиник. Семья с безупречной родословной, деньгами и абсолютной властью.

А кто был у меня?

Деньги родителей, которые погибли в аварии три года назад, и дядя. Тварь, которая спала и видела, как бы сжить меня со свету и прибрать к рукам всё оставшееся наследство.

И стоило мне подумать о дьяволе, как он материализовался прямо перед зеркальными дверями лифта.

– Смотри-ка, наш чемпион соизволил явиться, – раздался скрипучий, фальшиво-слащавый голос.

Я замер, сжав зубы так, что челюсть свело судорогой.

У скоростных лифтов стояли двое. Мой дядя, Кан Минхёк, в дешёвом блестящем костюме, и его молодой муж — скользкий, манерный тип по имени Сухо, который обвешался золотом так, будто ограбил ломбард.

– Какого чёрта ты здесь делаешь, дядя? – процедил я, даже не пытаясь быть вежливым. Я дёрнул плечом, поправляя сползающий свитер, но ткань упрямо зацепилась, выставляя напоказ ссадины. – Консьерж не должен был тебя пускать.

– Я твой единственный законный опекун, пока тебе не исполнится двадцать два, щенок, – Минхёк шагнул ко мне, кривя тонкие губы. Его взгляд скользнул по моему разбитому лицу, по рассечённой брови и пластырю на носу. – И я имею полное право проверить, как содержится имущество моей покойной сестры. Ты превратил элитную квартиру в притон для уличных драк! Посмотри на себя. Позорище. Лицо разбито, манеры как у портового грузчика. Ты вообще понимаешь, что один твой неверный шаг на ринге — и бизнес твоего отца пойдёт ко дну?

– Бизнес отца уже три года в доверительном управлении у совета директоров, и ты не имеешь к нему никакого отношения, – холодно отрезал я, делая шаг вперёд. Несмотря на боль в рёбрах, я расправил плечи. Во мне метр восемьдесят, я жилистый и опасный, и Минхёк это знал, поэтому инстинктивно чуть подался назад.

Но тут встрял его благоверный. Сухо окинул меня брезгливым взглядом и усмехнулся:

– Минхёк-и, дорогой, ты посмотри на этот свитер. Он же специально оголяется. Может, наш мальчик не боксом на жизнь зарабатывает, а обслуживает богатых альф в раздевалках? Бетам ведь больше ничего не остаётся, если мозгов нет.

Внутри меня вскипела ярость. Я сжал кулаки, сбитые костяшки отозвались острой болью, но я был готов разбить этому ублюдку его накрашенный нос прямо здесь, на глазах у охраны.

– Закрой свой рот, пока я тебе его не зашил, – тихо, с угрозой прорычал я, сокращая дистанцию.

– Ты кому угрожаешь, дрянь?! – Минхёк вдруг сорвался, схватил меня за край свитера и грубо дёрнул на себя.

Ткань опасно затрещала, металлическая молния впилась в ключицу. Боль обожгла свежие синяки, но я даже не вскрикнул, только дёрнул рукой, чтобы перехватить его запястье и выломать к чёртовой матери.

В этот момент за нашими спинами раздался тихий, плавный перезвон. Створки центрального приватного лифта бесшумно скользнули в стороны.

Воздух в холле мгновенно изменился.

Это было похоже на то, как перед грозой падает атмосферное давление. Тяжёлая, глухая аура чистокровных альф накрыла холл плотным куполом. Запахло озоном, выдержанным табаком и горьким деревом. Мои колени предательски дрогнули, а дыхание перехватило так резко, что я закашлялся.

– Какие-то проблемы, господа?

Голос прозвучал негромко, но от его бархатного, вибрирующего тембра у меня по спине побежали мурашки размером с кулак.

Чонгук.

Минхёк застыл, всё ещё сжимая край моего свитера, и медленно повернул голову. Я тоже скосил глаза, мысленно проклиная весь мир, собственную судьбу и этот чёртов день.

Из лифта выходили трое.

Впереди шёл Ким Намджун. Высокий, широкоплечий, в тёмно-сером шерстяном пальто, расстёгнутом нараспашку. Его взгляд из-под очков в тонкой оправе был настолько тяжёлым и сканирующим, что воздух вокруг него казался ледяным. Рядом с ним, грациозно держа руки в карманах элегантного светлого тренча, стоял Ким Сокджин — нестареющий, безупречный, с внимательными глазами врача, который с одного взгляда ставит диагноз.

А чуть позади них возвышался Чон Чонгук.

Господи боже. На нём были строгие чёрные брюки, идеально подчёркивающие длинные сильные ноги, и угольно-чёрная шёлковая рубашка с закатанными до локтей рукавами. Татуировки вились по его предплечьям хищными узорами, а верхние пуговицы были расстёгнуты ровно настолько, чтобы свести с ума любого, кто осмелится взглянуть на мощную шею. Волосы были слегка растрёпаны, а в тёмных, почти антрацитовых глазах плескалась откровенная, ленивая угроза.

Взгляд Чонгука мгновенно нащупал руку Минхёка на моём плече. Затем скользнул по моей обнажённой ключице, задержался на разбитой брови, распухшей губе и медленно поднялся к моим глазам.

Мне захотелось провалиться сквозь землю. Сгореть. Испариться.

Я стою посреди шикарного холла в рваных джинсах, избитый, зарёванный от злости, а мой никчёмный дядя держит меня за шкирку, как нашкодившего щенка, прямо перед человеком, о котором я грежу по ночам в своей пустой холодной постели.

– Я спросил, – Чонгук сделал шаг вперёд, не вынимая одной руки из кармана брюк, – здесь какие-то проблемы?

Минхёк, наконец сообразив, кто перед ним, побелел. Даже такой ограниченный идиот, как он, знал в лицо семью Ким-Чон. Он резко отдёрнул руку от моего свитера, словно обжёгся, и натянул на лицо подобострастную, мерзкую улыбку.

– О, господин Чон! Господин Ким! Прошу прощения за беспокойство, – залебезил дядя, слегка кланяясь. – Никаких проблем. Чисто семейное дело. Воспитываю непутёвого племянника. Вечно ввязывается в уличную грязь, позорит фамилию...

– Воспитываете? – мягко перебил его Ким Сокджин. Он подошёл чуть ближе, и его тонкие пальцы слегка поправили лацкан собственного пальто. Взгляд доктора Ким был острым, как скальпель. – Вы выкручивали юноше ключицу и едва не порвали на нём одежду. Это называется «воспитанием»?

Сухо рядом с Минхёком испуганно сжался, прячась за спину мужа.

– Вы не так всё поняли, – забормотал Минхёк, вытирая вспотевший лоб. – Тэхён... он трудный подросток. То есть студент. Он неуправляем, ведёт себя дерзко...

– Тэхён, – внезапно позвал меня Чонгук.

Моё имя, сорвавшееся с его губ, ударило током прямо под дых. Я вздрогнул. Он знал, как меня зовут? Он вообще знал о моём существовании?

– Да? – мой голос предательски сипнул. Я кашлянул, пытаясь вернуть себе привычную боксёрскую наглость, и вскинул подбородок: – Всё нормально. Я сам разберусь со своим мусором.

Чонгук слегка приподнял бровь. В глубине его тёмных глаз блеснула насмешливая, но странно тёплая искорка. Моя дерзость его не разозлила — скорее позабавила.

– Сам, значит? – хмыкнул он, сокращая между нами расстояние.

Он подошёл вплотную. От него так одуряюще пахло альфой — силой, уверенностью, безграничной властью, — что у меня внутри всё сжалось в тугой, сладкий узел. Чонгук был выше меня на добрых полголовы, шире в плечах, и эта разница заставила меня почувствовать себя хрупким. Меня! Чемпиона штата по боксу!

Чонгук протянул руку. Его пальцы, унизанные серебряными кольцами, коснулись ткани моего свитера. Легонько, кончиками пальцев, он потянул край воротника вверх, закрывая мою открытую ключицу и скрывая ссадину от чужих глаз. Его кожа случайно мазнула по моей шее — обжигающе горячая.

Я затаил дыхание, боясь пошевелиться.

– На улице холодно, Тэхён-а, – тихо произнёс Чонгук, глядя мне прямо в зрачки. – Не свети костями перед кем попало.

Затем он повернулся к моему дяде. Выражение его лица переменилось за долю секунды. Ленивая усмешка исчезла, уступив место ледяному, безжалостному бешенству чистокровного хищника. Чонгук выпустил феромон — совсем чуть-чуть, узким направленным ударом, но этого хватило, чтобы Минхёк согнулся пополам, хватая ртом воздух, а Сухо заскулил от животного страха.

– Этот дом находится под управлением службы безопасности нашей семьи, – заговорил Ким Намджун, не повышая голоса, но в тишине холла его слова звучали как приговор суда. – Если вы ещё раз приблизитесь к Кан Тэхёну без его согласия, если консьерж снова зафиксирует ваше присутствие на этом этаже — вы потеряете не просто доступ сюда. Вы потеряете бизнес, имущество и возможность свободно дышать в этом городе. Я понятно излагаю?

– Д-да... господин Ким, мы уже уходим... простите... – заикаясь, пролепетал дядя. Он схватил оцепеневшего мужа за локоть и, пятясь, потащил его к выходу, едва не спотыкаясь о собственные ноги. Охрана у стеклянных дверей уже молча и недвусмысленно ждала их, готовая вышвырнуть вон.

Когда за ними с тихим щелчком закрылись автоматические двери, в холле воцарилась тишина.

Я стоял, уставившись в мраморный пол, чувствуя, как горят щёки. Мне было стыдно. Ужасно, невыносимо стыдно. Я ведь крутой. Я победил в бою. Я дерзкий боксёр, который может послать любого на ринге. А сейчас я стоял посреди лобби, спасённый семьёй соседа, как сопливая омежка из дешевой дорамы.

– Бровь нужно зашить, – мягко нарушил тишину Ким Сокджин. Он подошёл ближе, разглядывая моё лицо с профессиональным участием. – Рассечение глубокое. Пластырь не удержит края, останется некрасивый рубец. У тебя есть аптечка дома, Тэхён?

– Я... – я сглотнул, пытаясь собрать мысли в кучу. – Да, есть. Я привык сам. Спортивная травма. Спасибо вам большое за помощь, но вам не стоило вмешиваться, я бы выставил их...

– Сам ты только грязь туда занесёшь, боксёр, – хмыкнул Чонгук.

Он снова был расслаблен, руки в карманах, на губах играла та самая сводящая с ума полуулыбка.

– Пап, – Чонгук посмотрел на Намджуна, – вы поднимайтесь. Джин-хён, оставишь мне пару медицинских зажимов и шовный материал из машины? Я сам разберусь.

Сокджин понимающе прищурился, в его взгляде промелькнула едва заметная лукавая искра.

– В багажнике мой экстренный саквояж. Возьми там местный анестетик. И будь аккуратен с его лицом, Чонгук-и. Парень красивый, негоже портить.

Моё сердце рухнуло куда-то в район кроссовок. Что? Чонгук? Сам?

– Эй, подождите, – запаниковал я, отступая на шаг назад. – Не надо! Я правда в порядке, мне просто нужно принять душ и поспать, я не...

– Лифт ждёт, Кан Тэхён, – отрезал Чонгук тоном, не терпящим возражений.

Намджун коротко кивнул мне, мягко улыбнувшись уголком губ, и они с Сокджином шагнули в кабину соседнего лифта, оставив нас вдвоём. Двери за ними закрылись.

Мы остались одни посреди огромного, гулкого пространства.

Чонгук развернулся ко мне. Он медленно вытащил руку из кармана и сделал шаг вперёд. Мой инстинкт бойца кричал «бей или беги», но тело намертво пригвоздило к полу.

– Значит, дерзкий? – тихо спросил он, наклоняясь ко мне так близко, что его дыхание обожгло мою скулу. Запах бурбона и тёмного дерева ударил в нос с удвоенной силой, заставляя внутренности сжаться от сладкой судороги. – На ринге побеждаешь, а перед мерзким родственником молчишь и терпишь, пока он тебя раздевает?

– Я не терпел! – вспыхнул я, вскидывая подбородок и глядя прямо в его невыносимо притягательные глаза. – Я собирался сломать ему руку!

– Правда? – Чонгук усмехнулся, и его взгляд скользнул по моим губам. – А выглядел так, будто сейчас сознание потеряешь. То ли от боли, то ли от меня.

Мои щёки вспыхнули так ярко, что, казалось, могли осветить весь холл. Я открыл рот, чтобы выдать какую-нибудь колкость, послать его к чёрту, доказать, что я взрослый, самостоятельный бета, которому плевать на альф...

Но Чонгук просто перехватил мою руку. Ту самую, со сбитыми костяшками. Его пальцы были тёплыми, сильными, властными. Он аккуратно сжал мою ладонь, не давая вырваться, и потянул за собой к дверям лифта.

– Пойдём, чемпион. Будем учить тебя обрабатывать раны. И, возможно, научимся нормально здороваться по утрам, раз уж мы живём дверь в дверь.

Я шёл за ним, чувствуя, как его пальцы сжимают мои, и впервые в жизни проигранный контроль не вызывал у меня желания ударить в ответ. Внутри разливалось странное, щемящее тепло. И я вдруг подумал, что пропустить этот удар судьбы было лучшим, что случилось со мной за последние три года.