Знахідка

Спортзал пах кожей, засохшим потом и дешёвым дезинфектором, но для меня это всегда было лучшим убежищем. Когда тяжёлый кожаный мешок глухо отзывается на серию точных ударов, а костяшки пальцев ноют даже сквозь плотную намотку бинтов, в голове наконец-то наступает тишина. В этой тишине нет места призракам прошлого, нет места давящей пустоте и бесконечным вопросам, на которые никто и никогда не даст ответа.

Мне двадцать один. Я студент спортивного факультета здесь, в Штатах, и моя жизнь со стороны выглядит вполне благополучной. Бокс для меня – не способ выместить злость и уж точно не жажда крови. Я спокойный человек, не лезу в драки за пределами ринга и терпеть не могу пустую агрессию. Бокс – это просто щит. Мой личный способ забыть, что я остался один на этом свете. Способ выбить из лёгких воспоминания о том, как отец решил уйти, оставив меня посреди ледяного вакуума.

Его звали Джонсан. Я почти не помню его голоса, но стоит мне подойти к зеркалу, как прошлое бьёт наотмашь сильнее любого профессионального нокаутера. Я – его точная, абсолютная копия. Те же глубокие глаза, та же линия челюсти и эта проклятая улыбка – мягкая, с лёгкой хитрой искрой, от которой у людей теплело на душе. Отец улыбался точно так же, когда смотрел на меня в последний раз. И именно поэтому улыбаться мне порой физически больно: кажется, будто я ношу на лице маску человека, который бросил меня на произвол судьбы.

По биологическим меркам я бета. Общество привыкло считать бет невзрачными, средними, не способными тягаться в физической мощи с альфами. Мне всегда было плевать на эти рамки. Моё тело развито так, как редко удаётся даже доминантным альфам: широкие плечи, рельефные мышцы спины, крепкий торс, выкованный годами изнурительных тренировок. Мне нравится моё тело. Нравится контраст, который оно создаёт с моим стилем: я обожаю выцветшие рваные джинсы и огромные вязаные свитера на молнии. Такой свитер сейчас небрежно сползал с одного плеча, открывая бледную ключицу и свежую ссадину возле шеи. На скуле цвёл аккуратный лиловый след от вчерашнего спарринга, а над бровью белел пластырь. Я выглядел как уличный задира, которому просто повезло родиться с внешностью принца из богатой семьи.

Деньги у меня были – отец оставил солидное наследство. Но деньги не умеют обнимать по ночам, когда подступает удушливая паника.

Сегодня была годовщина его смерти. Очередной год без него.

– Тэхён-а, ты опять не застегнул куртку. На улице не Сеул, в Нью-Йорке сегодня пронизывающий ветер, – раздался за спиной низкий, бархатный голос.

Я обернулся и слабо усмехнулся. Возле дверей вестибюля отеля стоял Мингю – младший брат моего отца, мой единственный родной человек. Высокий, статный, с неизменной тёплой улыбкой, в безупречном тёмном пальто. Он прилетел вчера ночным рейсом, бросив все свои дела, только чтобы быть со мной в этот чёрный день. Его муж, Чонгук, остался дома из-за плотного графика, но прислал мне утром длинное трогательное сообщение с напоминанием поесть и обещанием оторвать мне уши, если я пропущу визит к физиотерапевту. Они оба были моим спасательным кругом.

– Дядя, мне не холодно, – отозвался я, поправляя ворот растянутого свитера, который упорно сползал вниз. – К тому же, здесь отличное отопление.

Мингю подошёл ближе, окинул взглядом моё лицо, задержался на ссадине и тяжело вздохнул, но читать нотации не стал. Он просто положил свою тяжёлую ладонь мне на плечо и сжал его – коротко, уверенно, передавая то спокойствие, которого мне сейчас так отчаянно не хватало.

– Пойдём наверх. Нам нужно переодеться перед ужином, – мягко сказал он.

Мы зашли в просторный лифт отеля с зеркальными стенами и золотистыми поручнями. Двери плавно закрылись, кабина бесшумно тронулась вверх. И именно в этот момент, глядя на своё отражение – на эти отцовские черты, на эту кривую усмешку, сквозь которую проглядывало отчаяние, – меня накрыло.

Это произошло внезапно. Горло перехватило спазмом, перед глазами всё поплыло. Я опустил голову, вцепился пальцами в металлический поручень так, что побелели костяшки, и первая слеза обожгла щёку, скатившись прямо по свежему синяку. Я ненавидел плакать. Ненавидел быть слабым. Но сегодня внутри будто сорвало плотину.

Мингю не стал бросаться с расспросами или неловкими утешениями. Он лишь сделал шаг в сторону, встал чуть позади меня, закрывая от камер наблюдения своей широкой спиной, и положил руку мне между лопаток. Он знал: это нужно пережить. Эту боль нельзя заталкивать внутрь, иначе она разорвёт сердце.

Лифт внезапно замедлил ход и остановился на одном из закрытых этажей.

Я судорожно втянул носом воздух, пытаясь сдержать всхлип, и вытер щёку рукавом свитера. Двери раскрылись, впуская приглушённый гул голосов, а следом за ним – запах.

Запах ударил по рецепторам мгновенно, заставив моё сердце пропустить удар.

Беты обычно слабо реагируют на феромоны, но этот аромат... Он не был просто запахом. Он был воспоминанием из глубокого, почти стёртого детства. Терпкий, холодный, как первый снег, смешанный с горьким кофе, сухими травами и старой бумагой. Отец никогда так не пах. Но в его спальне, в самом дальнем ящике комода, лежала старая шёлковая рубашка, которую он никогда не надевал. Маленьким ребёнком я часто забирался в шкаф, когда оставался один, утыкался носом в эту ткань и дышал этим ароматом – он дарил странное, мистическое чувство защищённости. Отец тогда говорил, что это запах человека, который подарил мне жизнь, но которого я никогда не должен искать.

В лифт зашла небольшая группа людей. Четверо мужчин в сопровождении телохранителя. Одетые дорого, со вкусом, в масках и кепках, скрывающих лица. Всемирно известная группа, гордость Кореи. Я узнал их даже сквозь пелену слёз. Мин Юнги. Ким Сокджин. И их коллеги.

Они негромко переговаривались на корейском, но замолчали, заметив напряжённую атмосферу в кабине.

Я стоял, опустив голову, пряча лицо за длинной тёмной чёлкой, но судорожное дыхание и дрожащие плечи выдавали меня с головой. Свитер предательски съехал, обнажая ключицу, костяшки пальцев были сбиты, а на лице красовались следы ринга вперемешку с мокрыми дорожками слёз. Картина, должно быть, выглядела странно: рослый, мускулистый парень спортивного телосложения, похожий на уличного бойца, тихо плачет в углу дорогого лифта.

Шедший впереди высокий широкоплечий мужчина – Сокджин – мягко нахмурился. В его взгляде не было брезгливости или праздного любопытства, только искреннее сочувствие старшего. Он полез во внутренний карман идеально сидящего пиджака, достал тонкий, пахнущий свежестью хлопковый платок и сделал шаг ко мне.

– Возьми, парень, – негромко, на чистом корейском произнёс он, протягивая платок. – Всё проходит. И это пройдёт.

Я замер. Медленно поднял голову, чувствуя, как горят глаза.

– Спасибо, – сипло выговорил я, принимая ткань. Пальцы слегка коснулись его руки.

Я попытался вежливо улыбнуться в знак благодарности. Это была рефлекторная, привычная улыбка сквозь слёзы – чуть кривая, обнажающая верхние зубы, с глубокой складкой у губ и печальным изломом бровей. Улыбка моего отца.

И в эту секунду мир в лифте будто раскололся надвое.

Стоявший чуть позади Сокджина невысокий мужчина в чёрном пальто и низко надвинутой кепке внезапно замер. Мин Юнги. Тот самый, чей холодный, кофейно-древесный запах сейчас заполнял всё пространство вокруг.

Юнги медленно поднял взгляд. Его тёмные, обычно равнодушные ко всему глаза расширились. Он стянул с лица чёрную маску, не сводя с меня взгляда, в котором нарастала немая буря. Вся его привычная невозмутимость рухнула за долю секунды.

– Ты... – сорвалось с его губ. Голос Юнги дрогнул, стал хриплым, неузнаваемым.

Я растерянно моргнул, комкая в кулаке чужой платок. Свитер снова соскользнул ниже, но я даже не обратил на это внимания.

– Что? – тихо спросил я.

Юнги сделал шаг вперёд, словно загипнотизированный. Телохранитель за его спиной шевельнулся, но Мин резко вскинул руку, останавливая его. Он смотрел на меня – на разбитую бровь, на форму моих глаз, на то, как я держу плечи, и, главное, на эту улыбку, которая только что угасла на моих губах.

– Откуда у тебя эта улыбка? – глухо, почти шёпотом произнёс Юнги. Казалось, ему не хватает воздуха. – Кто ты такой?

– Мин Юнги-сси, – раздался спокойный, но ледяной голос Мингю.

Мой дядя сделал полшага вперёд, частично заслоняя меня собой. Его лицо, обычно открытое и добродушное, сейчас застыло, превратившись в непроницаемую маску.

Юнги перевёл взгляд на Мингю, и его зрачки сузились ещё сильнее. Память явно подкинула ему недостающие фрагменты головоломки.

– Мингю? – Юнги выдохнул это имя так, словно оно жгло ему язык. – Если ты здесь... Боже. Нет. Этого не может быть.

Сокджин и остальные мемберы переглянулись, чувствуя, как атмосфера накалилась до предела. Лифт тем временем плавно замедлил ход, оповещая о прибытии на наш этаж, но двери не успели открыться полностью – Мингю нажал кнопку удержания.

– Может, Юнги-сси, – твёрдо сказал Мингю, и в его голосе прорезалась давняя, тщательно скрываемая горечь. – Очень даже может.

– Кто он? – Юнги снова перевёл лихорадочный, отчаянный взгляд на меня. В его глазах стояли слёзы – холодный, неприступный рэпер сейчас выглядел так, будто почва ушла у него из-под ног. – Джонсан... Он же сказал мне тогда, что уезжает навсегда. Сказал, что между нами всё кончено, что он хочет начать новую жизнь за границей... Он ни слова не сказал! Ни единого слова!

Моё сердце рухнуло куда-то в желудок. Джонсан. Он назвал имя моего отца с такой интонацией, с такой неизбывной болью, какую невозможно сыграть.

– Отец ничего тебе не сказал, потому что ты строил свою карьеру, – тихо, но отчётливо произнёс я, делая шаг из-за спины дяди. Слёзы высохли, уступив место звенящему оцепенению. – Он не хотел быть обузой. Он вырастил меня один.

Юнги вздрогнул, словно я ударил его под дых. Его взгляд скользнул по моим сбитым костяшкам, по широким плечам, по синяку на скуле, а затем снова вернулся к глазам.

– Сколько тебе лет? – его голос сорвался на шёпот.

– Двадцать один, – ответил я. – Сегодня ровно пять лет, как отца не стало. Он покончил с собой.

Слова упали в тишину лифта, как тяжёлые свинцовые пули.

Сокджин тихо ахнул, прижав ладонь ко рту. Юнги пошатнулся, опёрся рукой о зеркальную стену, и я впервые увидел, как человек белеет буквально на глазах. Вся его уверенность, весь его статус разбились в прах перед простой, жестокой правдой.

– Пять лет... – повторил он одними губами. – А я даже не знал. Я ничего не знал...

– Джонсан запретил мне искать тебя, – холодно добавил Мингю. – Он оставил всё Тэхёну. Я забочусь о нём, как могу, вместе с Чонгуком. Мы не собирались нарушать твой покой, Юнги. Это просто случайность. Стечение обстоятельств.

– Это не случайность, – хрипло перебил его Юнги. Он оторвался от стены и подошёл ко мне почти вплотную. От него так сильно пахло кофе и мятой, что у меня закружилась голова. Тот самый запах из детства. Запах второго родителя, которого у меня никогда не было.

Он поднял дрожащую руку, явно боясь прикоснуться, словно я мог раствориться в воздухе. Его пальцы зависли в миллиметре от моей разбитой скулы.

– Тэхён... – прошептал Юнги, пробуя моё имя на вкус. – Твоё имя Тэхён?

– Да. Кан Тэхён, – ответил я, глядя ему прямо в глаза. В них плескалась такая бездна вины и немого отчаяния, что вся моя детская злость и обида, копившиеся годами, вдруг начали таять.

– Ты так похож на него, – судорожно выдохнул Юнги, и по его щеке скатилась одинокая слеза, которую он даже не попытался скрыть. – Но эта челюсть... и разлёт бровей... Они мои. Господи, Тэхён...

Двери лифта всё же попытались закрыться, но телохранитель перехватил их рукой. Мингю молча наблюдал за нами, скрестив руки на груди, но напряжение в его плечах заметно спало.

– Мы не можем говорить здесь, – мягко вмешался Сокджин, оглядывая пустой коридор этажа. – Юнги, нам нужно пройти в номер. Парень, вы... вы подниметесь с нами? Пожалуйста.

Я посмотрел на Мингю. Дядя медленно кивнул, давая понять, что примет любое моё решение.

Я снова перевёл взгляд на Юнги. Великий продюсер, мировая звезда, человек, чьи треки гремели на стадионах, сейчас стоял передо мной – потерянный, сломленный, смотрящий на меня так, будто нашёл величайшее сокровище всей своей жизни.

Я подтянул свитер на плечо, пряча ключицу, и крепче сжал в кармане влажный платок.

– Пойдёмте, – тихо сказал я. – Кажется, нам действительно есть о чём поговорить.

Когда мы вышли в коридор, Юнги не отстал ни на шаг. Он шёл рядом, то и дело бросая на меня взгляды, полные неверия и робкой, осторожной надежды. И впервые за двадцать один год пустота внутри меня перестала казаться бесконечной.