Роман и Виктория

Анапа встретила Романа непривычным для москвича влажным теплом и запахом соли, который, казалось, пропитывал всё вокруг: от выцветших тентов на набережной до кончиков волос Виктории. После шумной Москвы, где каждый шаг Романа сопровождался вспышками чужих телефонов или шепотками «смотри, это же Богданов», здесь, в её родном городе, он чувствовал себя почти обычным человеком. Почти. Если не считать того, что внутри него всё сжималось от предвкушения и дикого, почти подросткового мандража.

Вика стояла у выхода из терминала, щурясь от яркого солнца. На ней были простые джинсы и свободная белая рубашка, но для Романа она сияла ярче любых софитов в «Современнике».

– Ну что, артист, готов к погружению в реальность? – она улыбнулась, когда он подошел и, не обращая внимания на редких прохожих, притянул её к себе.

– С тобой я готов даже в ад, Вик. А Анапа — это, считай, предбанник рая, – выдохнул он ей в макушку, вдыхая знакомый аромат её парфюма.

– Ой, не зарекайся. У меня дома Богдан в режиме «ощетинившийся ёж» и Катя, которая уже, кажется, распланировала нашу свадьбу вплоть до цвета салфеток.

Первые дни в доме Виктории напоминали минное поле, присыпанное сахарной пудрой. Катя, старшая дочь, приняла Романа с обезоруживающей открытостью. Она, будучи сама блогером и творческим человеком, видела в их союзе некую высшую справедливость.

– Ром, слушай, а ты можешь Богдану объяснить, что гитара — это не только три аккорда, чтобы девчонок клеить? – спросила она за ужином, хитро поглядывая на брата.

Богдан, четырнадцатилетний парень с вечно взлохмаченными волосами и взглядом, полным подросткового скепсиса, только фыркнул, не отрываясь от тарелки. Ему всё это не нравилось. Мама, предложение, этот «дядя из телевизора». СДВГ делало его реакции резкими, а недавний перевод в кадетское училище только добавило в характер колючести.

– Я сам разберусь, Кать. И вообще, у меня самокат в гараже разобран, – буркнул он и вышел из-за стола.

Вика вздохнула, потянувшись к руке Романа под столом. Он сжал её пальцы, давая понять: «Всё нормально, я справлюсь».

Вечером, когда дом наконец затих, а родители Вики ушли к себе, Роман и Виктория остались одни в её спальне. Это было странное чувство — находиться в её «девичьем» пространстве, где каждый предмет мебели помнил её до него.

– Ты как? – прошептала она, расстегивая пуговицы на его рубашке. – Богдан тебя совсем заигнорил сегодня.

– Вик, я актёр. Я привык к провальным премьерам, – усмехнулся Роман, перехватывая её руки. – Дай ему время. Он защищает свою территорию. Это нормально.

Он прижал её к двери, и поцелуй, начавшийся как нежное утешение, мгновенно перерос в нечто гораздо более темное и жадное. Роман не умел любить наполовину. Если он горел, то дотла. Его руки скользнули под её рубашку, сминая нежную кожу, а губы спустились к шее, оставляя горячие следы.

– Черт, Вика... я так скучал по тебе в этой чертовой Москве, пока ты была здесь, – прохрипел он, подхватывая её под бедра.

Она обхватила его ногами, вжимаясь всем телом. В этом не было никакой светской утонченности — только чистая, концентрированная страсть двух людей, которые нашли друг друга слишком поздно, чтобы тратить время на прелюдии. Роман опустил её на кровать, быстро избавляясь от одежды. Его тело, подтянутое и сильное, нависло над ней, загораживая свет ночника.

– Ты моя, – прошептал он, входя в неё одним резким, уверенным движением.

Вика выгнулась, закусив губу, чтобы не вскрикнуть — за стеной могли услышать дети. Но сдерживаться было почти невозможно. Роман двигался мощно, ритмично, заполняя её собой целиком, выбивая из головы все мысли о проблемах, о разводе, о страхах. Это был секс, замешанный на отчаянной любви и праве обладания. Каждый его толчок отзывался в ней сладкой болью и невероятным облегчением. Она царапала его спину, шептала какие-то бессвязные ругательства, смешанные с признаниями, пока они оба не сорвались в бездну, задыхаясь от оргазма, который оставил их лежать в темноте, переплетенными конечностями и общими вдохами.

– Знаешь, – подала голос Вика спустя десять минут, – если Богдан увидит твои царапины на спине, он точно решит, что ты сражался с медведем.

– Скажу, что это производственная травма, – хмыкнул Роман, целуя её в плечо. – В театре и не такое бывает.

Шанс наладить отношения с сыном Вики выпал через два дня. Виктории нужно было уехать в Новороссийск по делам блога, Катя убежала на свидание с Макаром, и Роман остался в доме один на один с Богданом.

Тишина была почти осязаемой. Роман сидел в гостиной с гитарой, которую привез с собой, и лениво перебирал струны, наигрывая что-то из своего старого репертуара. Богдан прошел мимо в кухню, демонстративно громко хлопнув дверью холодильника.

– Неплохо, – донеслось из кухни через минуту. – Но переход на соль-мажор ты завалил.

Роман замер, едва сдерживая улыбку.

– О как? А ты, значит, эксперт?

Богдан вышел, жуя яблоко, и смерил Романа взглядом.

– Я в кадетке в оркестре играю. Ну, когда не наказывают.

– Ну иди сюда, «оркестрант», покажи класс, – Роман протянул ему инструмент.

Парень нерешительно подошел, взял гитару и присел на край кресла. Он начал играть какой-то сложный трюковой рифф, пальцы летали по грифу, но в какой-то момент он сбился и раздраженно ударил по струнам.

– Сука, пальцы не слушаются. Бесит.

– Это не пальцы, это голова, – спокойно сказал Роман. – Ты слишком хочешь, чтобы всё получилось сразу. СДВГ — это не приговор, это просто другой темпоритм. Я когда роль учу, у меня тоже искры из глаз летят, если текст не ложится. Хочешь, покажу один прием, как расслабить кисть?

Они просидели три часа. Роман не учил его жизни, не пытался заменить отца. Он просто говорил с ним как с коллегой — о музыке, о том, как справляться с гневом, о том, что иногда «послать всё нахер» — это тоже стратегия, если потом ты вернешься и доделаешь дело.

– А вы... – Богдан запнулся. – Вы маму правда любите? Или это для пиара? Она просто... она много плакала в том году.

Роман отложил гитару и посмотрел парню прямо в глаза. Весь его артистический лоск слетел, остался только сорокасемилетний мужчина, который слишком хорошо знал цену одиночеству.

– Богдан, мне сорок семь лет. У меня за плечами брак, дочь твоего возраста и карьера, которая отнимает все силы. Поверь, у меня нет ни времени, ни желания играть в любовь ради подписчиков. Я твою мать увидел в баре и понял, что если я за ней не пойду, то сдохну в этом баре от тоски через неделю. Она — мой воздух. И если я хоть раз заставлю её плакать, можешь лично ударить меня этой гитарой. Разрешаю.

Богдан долго молчал, рассматривая струны.

– Ладно, – наконец выдавил он. – Но гитару жалко. Она дорогая.

Вечером, когда Вика вернулась, она застала идиллическую и одновременно странную картину: Роман и Богдан сидели на полу в гараже, обложенные деталями от самоката, и о чем-то жарко спорили.

– Роман Николаевич, ну я же говорю, здесь подшипник сдох! – восклицал Богдан.

– Да подожди ты, Богдан, дай я посмотрю. Тут просто смазки не хватает, как в плохом сценарии, – ворчал Роман, вытирая испачканные в масле руки о тряпку.

Вика прислонилась к косяку, чувствуя, как в груди разливается тепло, которого она не ощущала годы. Роман поднял голову, увидел её и подмигнул.

– О, мать приехала. Иди к нам, тут консилиум.

Перед отъездом Романа в Москву атмосфера в доме окончательно разрядилась. Богдан перестал «ежиться» и начал обращаться к нему уважительно, хоть и сохраняя дистанцию.

– Роман Николаевич, вы там... это... – Богдан замялся у машины. – В общем, если у вас в сериале будет роль для крутого самокатчика, вы свистните.

– Договорились, боец, – Роман пожал ему руку. – Учись давай. И маму не расстраивай, а то я из-под земли достану.

– Понял, не дурак, – ухмыльнулся парень.

Прощание с Викторией было долгим. Они стояли в аэропорту, и Роман никак не мог отпустить её руку.

– Мне нужно вернуться, Вик. Съемки, спектакли... Риане надо всё рассказать. Я не хочу, чтобы она узнала из газет.

– Я знаю, Ром. Иди. Мы скоро увидимся.

– Я люблю тебя. Ты слышишь? Никаких «я сама». Теперь мы всё решаем вместе. Даже если это выбор штор в Анапе или твои новые проекты. Я рядом.

Он улетел, но Анапа осталась в нем. В его телефоне теперь были сотни фотографий: Вика на пляже, Катя с Макаром, сосредоточенное лицо Богдана над гитарой.

Вернувшись в Москву, Роман первым же делом встретился с дочерью. Риана, высокая, статная, с его глазами и материнской грацией, слушала его очень внимательно.

– Пап, ты светишься, – сказала она, размешивая сахар в кофе. – Я не видела тебя таким даже до развода. Если эта женщина сделала тебя таким... я только за. Когда познакомишь?

– Скоро, Риш. Очень скоро. Она тебе понравится. Она... она настоящая.

Жизнь закрутилась в привычном ритме: репетиции до хрипоты, ночные смены на съемочной площадке, прогулки с Эльзой, которая, казалось, тоже чувствовала перемены в хозяине и стала спокойнее. Роман писал Вике каждый свободный час.

«Малыш, купил сегодня цветы, а дарить некому. Поставил перед Эльзой. Она съела один бутон. Кажется, она тоже тебя ждет».

«Вик, я тут подумал... А что если нам летом снять дом в Крыму? Все вместе. Ты, дети, Риана. Устроим большой семейный дурдом».

Вика отвечала видеосообщениями, где она смеялась, рисовала свои нейрографические линии или жаловалась на то, что Богдан снова притащил домой какую-то железку.

Их любовь больше не была «секс-марафоном без обязательств». Она стала фундаментом, на котором они строили новый мир. Роман учился быть не просто любовником, а опорой. Когда у Вики случился кризис в блоге и на неё накинулись хейтеры из-за старых выпусков «Заступниц», он не просто сказал «забей». Он нашел адвокатов, он позвонил паре нужных людей и, самое главное, он проговорил с ней по телефону пять часов подряд, пока она не уснула, слушая его голос.

– Ты мой герой, Богданов, – прошептала она тогда в трубку.

– Нет, Вик. Я просто твой мужчина. И это лучшая роль, которую я когда-либо получал.

Год, начавшийся с пепла развода и пустоты в баре, заканчивался абсолютным, звенящим счастьем. Впереди была свадьба, знакомство детей и долгая, сложная, но невероятно интересная жизнь. И Роман знал: что бы ни случилось, он больше не отпустит эту руку. Гравитация любви оказалась сильнее любых обстоятельств.