Fh

Тяжёлая голова безвольно соскользнула с ладони, и лоб с глухим стуком встретился с лакированной поверхностью библиотечного стола.

Шота даже не поморщился. В аудиториях медицинского отделения ЮЭЙ стояла привычная духота, а многостраничный атлас топографической анатомии перед глазами давно превратился в сплошное серое месиво латинских терминов. Спать хотелось физически, до ноющей боли под ребрами и рези в воспалённых глазах. Айзава обладал поразительной, почти кошачьей способностью отключаться в любую секунду, стоило лишь телу принять хоть сколько-нибудь устойчивое положение — будь то узкая скамья в коридоре, угол в вагоне метро или стопка конспектов.

– Опять ломаешь режим, Шота? – тёплый, насмешливый шепот коснулся самого уха.

Айзава вздрогнул всем телом, но головы не поднял, чувствуя, как предательский жар мгновенно заливает шею и кончики ушей.

Оборо Ширакумо. Единственный человек во всей академии, которому дозволялось нарушать его личные границы с такой возмутительной легкостью. Ширакумо, любимец преподавателей, золотой мальчик общего потока, обладатель обезоруживающей улыбки и бездонных голубых глаз, от взгляда которых у Шоты всё внутри завязывалось в тугой, мучительный узел. Айзава отчаянно, безнадёжно любил его уже второй год, пряча свои чувства за плотно завязанным шарфом и вечно недовольной миной.

Он наивно полагал, что скрывает всё идеально.

Оборо же всё прекрасно видел. И находил в этом ни с чем не сравнимое удовольствие.

Сильные пальцы Ширакумо без церемоний зарылись в спутанные черные волосы Айзавы, мягко потянув назад и заставляя запрокинуть голову. Шота сдавленно выдохнул, встречаясь с насмешливым, слишком пристальным взглядом. В глубине этих ясных глаз всегда мерцало нечто холодное, древнее и властное — то, чему Айзава пока не мог дать названия.

– Не трогай меня, – пробормотал Шота, пытаясь отстраниться, но тело предательски плавилось от чужого тепла. – Я повторяю сосудистую систему шеи.

– Ты пускаешь слюни на третью главу, соня, – Оборо тихо рассмеялся, скользнув ладонью ниже, очерчивая линию челюсти Шоты и задерживаясь большим пальцем на его нижней губе. Жест был почти интимным, непозволительным для простой дружбы, и Шота вспыхнул ещё ярче, судорожно втянув воздух. – Лучше скажи, ты готов к сегодняшнему вечеру?

Шота сглотнул, пытаясь собраться с мыслями.

– Да. Спасибо за рекомендацию. Если бы не ты, мне пришлось бы брать ночные смены санитаром в морге, а там платят сущие гроши.

– Брось. Семья Танака — мои... дальние знакомые, – легко соврал Оборо, и его улыбка стала чуть шире, обнажая ровные белые зубы. – Им срочно требовался человек с железными нервами. Родители мальчика часто в разъездах по семейным делам, а платят они более чем щедро. Тебе хватит и на учебу, и на нормальную еду. Ты ведь у нас будущий великий хирург, Шота. Твои руки нужно беречь.

Шота лишь тихо хмыкнул, опуская взгляд на свои пальцы. Он понятия не имел, в какую паутину шагает.

Он не знал, что Японию давно делили на сферы влияния четыре великих клана: безжалостные «Волки», стремительные «Ястребы», коварные «Змеи» и абсолютные владыки теневого мира — «Драконы». Между синдикатами годами тлела холодная война, жестокая и невидимая для простых обывателей. Закон мафии гласил: дети клана до семнадцати лет должны быть спрятаны от чужих глаз, укрыты за высокими заборами особняков под чужими именами, чтобы враги не сделали из них разменную монету.

Шота не знал и того, что его собственный приемный отец — угрюмый старик, взявший его из приюта и через несколько лет молча пустивший себе пулю в лоб на глазах у потрясенного подростка, — когда-то был высокопоставленным предателем «Драконов».

И уж тем более Айзава не подозревал, что сидящий перед ним улыбчивый Оборо Ширакумо — единственный наследник правящей ветви «Дракона», будущий абсолютный глава синдиката, который уже сейчас держал под контролем каждый вздох внутри клана. И который методично, шаг за шагом, расставлял силки вокруг ничего не подозревающего студента-медика.

– Просто сидеть с шестилетним ребенком, – повторил Шота, словно убеждая самого себя. – Это не может быть сложно.

– Разумеется, – бархатным голосом отозвался Оборо, наклоняясь так близко, что его дыхание обожгло губы Шоты. Взгляд будущей главы мафии потемнел от недоброго предвкушения. – Дети — это цветы жизни. Уверен, вы поладите.

---

Особняк семьи Танака, скрытый за глухим трехметровым забором в престижном пригороде, производил гнетущее впечатление.

Шота поднялся по мраморным ступеням, кутаясь в неизменный черный шарф. Его встретил начальник охраны — плечистый мужчина в безупречном костюме, под которым явно угадывалась кобура. Мужчина окинул студента долгим, полным неприкрытого сочувствия взглядом.

– Шестая няня за два месяца, – пробормотал охранник, пока вел Айзаву по гулким коридорам. – Прошлая сбежала через окно первого этажа прямо в пижаме. До нее была женщина с двадцатилетним стажем... увезли с нервным срывом. А парня перед ней зашивали в травматологии. Удачи, парень. Если начнется стрельба — падай на пол.

– Стрельба? – Шота нахмурился, поправляя лямку потрепанного рюкзака. – Ребенку шесть лет. Откуда у него оружие?

Охранник лишь криво усмехнулся и открыл массивные дубовые двери в детскую.

Вопреки мрачным предостережениям, комната напоминала кадр из рождественской открытки. На пушистом белом ковре среди разбросанных деревянных кубиков сидел маленький мальчик с аккуратно причесанными темными волосами. На нем был строгий синий джемпер с белым воротничком. Заслышав шаги, ребенок поднял огромные, кристально-чистые серые глаза и кротко улыбнулся.

– Здравствуйте, – прозвенел тоненький, ангельский голосок. – Вы мой новый учитель?

Шота моргнул. Затем обернулся на застывшую в дверях бледную горничную, которая смотрела на мальчика с таким ужасом, будто перед ней сидел сам Люцифер.

– Я Шота Айзава. Твоя няня на сегодня, – ровно произнес он, проходя внутрь и без церемоний падая в мягкое кресло у окна. – Ты можешь делать всё, что хочешь, пока не шумишь и не мешаешь мне учиться.

Мальчик — его звали Рен — послушно кивнул, склонил голову набок и принялся аккуратно расставлять кубики, тихо напевая под нос какую-то детскую песенку.

Первый день прошел подозрительно идеально. Рен вовремя съел свой обед, вежливо поблагодарил прислугу (отчего бедная кухарка едва не выронила серебряный поднос от шока), почитал иллюстрированную книгу сказок и в девять вечера сам лег в постель, позволив подоткнуть одеяло. Шота тем временем успел выучить целую главу по нейрохирургии и даже вздремнуть сорок минут прямо за детским письменным столом.

– Они все там ненормальные, – категорично заявил Айзава позже тем же вечером.

Они сидели в маленькой съемной квартирке Шоты. Сам хозяин лежал на узком продавленном диване, свернувшись калачиком и уткнувшись носом в диванную подушку. Оборо сидел рядом, положив ногу на ногу, и с откровенным, голодным интересом наблюдал за тем, как мерно вздымается худая спина студента.

– Кто именно, Шота? – негромко спросил Ширакумо, протянув руку и начав рассеянно перебирать темные прядки на затылке Айзавы.

Шота недовольно заурчал от прикосновения, но прогонять Оборо не стал — сил не было совершенно.

– Прислуга. Охрана. Они ходят на цыпочках и шепчутся, что мальчик — сущее отродье, исчадие ада. Говорят, прошлую няню он столкнул с лестницы, а охраннику вонзил столовый нож в бедро. Полный бред. Рен — чистый ангел. Вежливый, тихий. Сам вовремя лег спать.

Оборо запрокинул голову и негромко, бархатисто рассмеялся. Звук его смеха заставил волоски на руках Шоты встать дыбом.

– Ангел, говоришь? – Ширакумо наклонился ниже, его пальцы плавно соскользнули с волос на шею Айзавы, слегка сжав бледную кожу прямо над сонной артерией. Пульс Шоты мгновенно участился, заколотившись пойманной птицей. – Может, ты ему просто понравился? Или... он просто примеряется, Шота? Притворяется миленьким, чтобы усыпить твою бдительность, а потом ударить больнее. Так часто делают хищники.

– Он ребенок, Оборо, – пробормотал Шота, чувствуя, как от близости чужих губ пересыхает во рту. – Какой еще хищник... Прекрати так на меня смотреть.

– Как? – невинно поинтересовался Ширакумо, но хватку не ослабил, продолжая удерживать Шоту в опасной близости от своего лица. В темноте комнаты его глаза казались фосфорицирующими, хищными. – Ты забавный, когда сонный. Как бродячий кот. Знаешь, коты ведь тоже думают, что они сами по себе, пока кто-нибудь не накинет на них поводок.

– Пошел ты, – беззлобно огрызнулся Айзава, пряча пылающее лицо в подушку. Он не видел, как в этот момент исказились черты лица Ширакумо — ласковая улыбка сменилась собственническим, леденящим оскалом будущего хозяина «Драконов».

---

На следующий день иллюзия рассеялась с оглушительным звоном.

Шота поднимался по широкой парадной лестнице на второй этаж, неся в руках стопку медицинских журналов. В доме стояла непривычная, звенящая тишина. Ни одного охранника на посту. Ни одной горничной.

Опыт бродячей юности и природные инстинкты сработали на долю секунды раньше, чем включился уставший мозг.

Шота замер, когда его нога уже зависла над верхней ступенью. Едва заметный металлический блеск резанул глаза. Тончайшая рояльная струна, натянутая на уровне щиколотки.

А прямо над площадкой, искусно замаскированная под лепнину потолка, покачивалась тяжелая чугунная люстра с обрезанными креплениями. Стоило задеть струну — механизм спустил бы противовес, и несколько сотен килограммов кованого железа превратили бы поднимающегося человека в кровавое месиво.

Айзава медленно перевел взгляд на галерею второго этажа.

Там, опершись на перила, стоял шестилетний Рен. В руке мальчик сжимал тяжелые кусачки по металлу. Ангельское выражение лица испарилось без следа. В его пустых, холодных глазах светилось чистейшее, взрослое предвкушение убийства. Наследственная кровь боковой ветви клана «Дракон» брала свое: мальчика с пеленок учили устранять угрозы, и он развлекался тем, что выживал слабаков из своего дома самым жестоким образом.

Из-за угла коридора уже выглядывали побелевшие лица телохранителей. Они были уверены: сейчас парень в дешевом черном свитере либо закричит и бросится прочь, либо рухнет на колени в истерике. Именно так поступали все предыдущие.

Шота тяжело, протяжно вздохнул.

Он аккуратно перешагнул через смертоносную струну, положил журналы на банкетку у стены и широкими шагами направился прямо к застывшему мальчику.

Рен впервые за шесть лет своей жизни растерялся. Он инстинктивно вскинул кусачки, готовясь ударить острием в шею, но рука взрослого оказалась быстрее и безжалостнее любого охранника.

Шота перехватил тонкое запястье, слегка сжал — металл с глухим стуком упал на ковер, — а затем развернул мальчика спиной к себе, сгреб за воротник синего джемпера и без лишних сантиментов припечатал к деревянному стулу.

– Ты совсем идиот? – ледяным, скрипучим тоном спросил Айзава.

Тишина в коридоре стала мертвой. Охранники замерли с открытыми ртами. Никто. Никогда в жизни. Не смел так разговаривать с сыном боковой ветви синдиката. За подобную дерзость людей закатывали в бетон.

– Ты испортил историческую лепнину, – Шота навис над мальчиком, сверкая темными, абсолютно бесстрашными глазами из-под растрепанных волос. В его голосе не было ни страха, ни злобы — только глухое раздражение уставшего человека, которому помешали заниматься делом. – Ты натянул струну так криво, что её заметил бы даже слепой. Если ты пытался меня убить, то это провал. А если ты просто баловался — ты будешь сидеть здесь до самого вечера и учить со мной таблицу костей черепа. Никакого сладкого. Никаких мультиков. И ты лично соберешь все инструменты обратно в кладовую. Понял меня?

Рен смотрел на него снизу вверх, широко распахнув глаза. Его нижняя губа дрогнула, но не от обиды.

В глазах мальчика не было ужаса перед расправой. Там разгорался дикий, ошеломленный восторг. На него не кричали со страхом, перед ним не лебезили, как слуги, его не боялись до дрожи. Его отругали — строго, уверенно и спокойно. С ним обошлись как с живым, нормальным человеком.

– Я... я понял, – едва слышно пискнул Рен.

– Отлично. Сиди смирно.

Шота вернулся к банкетке, забрал свои журналы, уселся на соседнее кресло и открыл страницу с иллюстрацией височной кости.

– Начинай читать с верхнего абзаца. Вслух.

---

К концу недели персонал особняка Танака окончательно уверился в том, что мир сошел с ума.

Маленькое чудовище, гроза прислуги и начинающий психопат клана, не перестал быть жестоким. Он по-прежнему мог хладнокровно вылить кипяток в ботинок начальника охраны, если тот вставал не на то место, или подрезать ремни безопасности в автомобиле шофера. Но стоило в особняке появиться Шоте — Рен преображался.

Мальчик буквально прилип к Айзаве. Он следовал за ним бесшумной тенью, таскал за ним его тяжелый студенческий рюкзак и молча садился рядом, стоило Шоте опуститься на диван. Более того — Рен нашел идеальное применение привычке Шоты отключаться в любом месте.

Едва Айзава засыпал, свернувшись клубком на длинной кушетке в гостиной, мальчик аккуратно забирался следом, укладывал голову на грудь студента и замирал, обвив его руками за талию, словно маленький сторожевой пес. Любой слуга, рискнувший подойти ближе положенного и потревожить сон няни, награждался таким леденящим взглядом наследника мафии, что предпочитал пятиться задом.

Именно такую картину застал Оборо Ширакумо, когда без стука вошел в гостиную особняка в пятницу вечером.

Шота крепко спал, уткнувшись носом в темные волосы прижавшегося к нему ребенка. Его лицо во сне разгладилось, дыхание было ровным и глубоким. Рен, почувствовав чужое присутствие, мгновенно открыл глаза и зашипел, как разъяренный котенок, еще крепче вцепившись в кофту Айзавы.

Но стоило мальчику увидеть, кто именно стоит на пороге, как вся его спесь моментально испарилась. Рен побледнел и вжался в диван, безошибочно признав истинного вожака стаи.

Оборо мягко, совершенно неслышно подошел к кушетке. На его лице играла лучезарная, обманчиво теплая улыбка, но в прищуренных глазах полыхало опасное, собственническое пламя.

Ширакумо протянул руку и медленно, с тягучей нежностью провел пальцами по приоткрытым во сне губам Шоты, затем опустил ладонь на его тонкую шею, чувствуя мерный стук пульса.

– Мой хороший, – едва слышно прошептал Оборо, глядя на спящего Айзаву с неприкрытой, хищной жаждой. – Ты даже не понимаешь, как глубоко увяз.

Он перевел тяжелый, леденящий взгляд на замершего Рена. Мальчик сидел ни жив ни мертв, боясь вздохнуть под аурой будущего главы «Драконов».

– Оставь его, щенок, – одними губами, без единого звука приказал Оборо, едва заметно склонив голову к плечу. – Этот кот принадлежит мне. И скоро он сам придет ко мне в руки.

Рен судорожно сглотнул, не смея ослушаться, но Шота сквозь сон лишь недовольно промычал, машинально нащупал ладонью плечо мальчика и притянул его чуть ближе, защищая от сквозняка.

Оборо тихо, хрипло усмехнулся. Черные тени клана Дракона уже смыкались вокруг темноволосого студента-медика, а ловушка, расставленная с такой любовью и терпением, захлопывалась с идеальной точностью.