Сестра

В гостиной Фёдора Павловича Карамазова пахло прокисшим вареньем, дешёвым табаком и старой пылью, которую лакей Григорий смахивал с мебели не чаще раза в месяц, да и то с глубочайшим отвращением. Сам хозяин дома, в засаленном шелковом шлафроке, с опухшими, сладострастными мешочками под маленькими, наглыми глазками, сидел у круглого стола и прихлёбывал коньяк прямо из пузатой рюмки.

Перед ним, меряя шагами выцветший ковёр, метался Дмитрий. Двадцативосьмилетний отставной поручик был хорош собой той особой, дикой и нервной красотой, в которой угадывалась гибельная страсть: тёмные горящие глаза, всклокоченные усы, широкий разворот плеч и сюртук, расстёгнутый на груди, словно владельцу не хватало воздуха в четырёх стенах отцовского дома.

– Ты мне зубы не заговаривай, старик! – громыхнул Дмитрий, резко разворачиваясь на каблуках. – Шесть тысяч! Ты получил с имения матери больше двадцати, я наводил справки в уезде. Отдай моё, и я сию же минуту покину эту берлогу, чтоб духу моего здесь не было!

Фёдор Павлович мерзко захихикал, обнажив редкие жёлтые зубы, и прижал пухлую руку к груди:

– Митенька, ангел мой, да побойся ты Бога! Какое имение? Какой доход? Я на тебя одного, повесу и мота, извёл втрое больше, пока ты в своих полках в карты резался! Ты у отца последнюю рубаху с плеч содрать хочешь?

– Не смей юродствовать! – Дмитрий ударил кулаком по спинке дивана так, что завизжали ветхие пружины. – Я не нищий, чтобы ты мне подачки швырял! Моё отдай!

В этот момент тяжёлая дубовая дверь в прихожую скрипнула. В дверном проёме показалась угрюмая фигура Григория. Старик смотрел на господ с бесконечным презрением человека, видевшего всю подноготную этого дома за сорок лет.

– Чего тебе, Григорий? – раздражённо бросил Фёдор Павлович, отставляя рюмку. – Видишь, старший сынок родного отца грабить пришёл, ножом к горлу пристал!

– Там ещё приехали, – глухо прошамкал Григорий. – Двое. Говорят, к вам. По письмам вашим.

– Кто такие? Какие ещё двое? – нахмурился Дмитрий, озираясь.

– А вот и сюрприз! – взвизгнул вдруг Фёдор Павлович, вскакивая с кресла и паясничая. – Вот и радость старику! Григорий, зови, впускай немедля! Это ведь родня твоя, Митюшка! Братец твой меньшой и… сестрица! Хе-хе-хе!

Дмитрий замер с открытым ртом. Слово «сестрица» ударило по нему больнее, чем отказ в деньгах. До сей поры он искренне полагал себя единственным наследником этого шута, хотя смутно припоминал какие-то невнятные слухи о второй жене отца, умершей где-то в безумии и нищете. Но чтобы брат? И тем более сестра?

Дверь распахнулась шире, и в полумрак гостиной вошли двое гостей.

Первой шагнула девушка. Ей было на вид года двадцать четыре. Необыкновенно стройная, даже худощавая, она держалась прямо, почти надменно, словно готова была в любую секунду отразить удар. Её светло-русые, почти платиновые волосы были стянуты на затылке в строгий, не допускавший никаких вольностей узел. Одета она была беднее, чем приличествовало дворянке: простое тёмно-серое шерстяное платье с узким глухим воротничком явно знало лучшие дни, края рукавов были слегка потерты, а на подоле виднелся след дорожной грязи. Никаких украшений, никаких лент. Но лицо её приковывало взгляд: высокий чистый лоб, тонкие, плотно сжатые губы и холодные, невероятно умные серые глаза, смотревшие на окружающий хаос с безжалостной аналитической трезвостью. Под мышкой она держала кожаную папку с бумагами.

Следом за ней тихо, словно боясь потревожить покой дома, вошёл юноша. Ему было не более двадцати лет. И при первом взгляде на него у Дмитрия перехватило дыхание: юноша был одет в чёрную монастырскую рясу послушника. Лицо его было кротким, бледным, с правильными чертами и большими тёмными глазами, светившимися такой застенчивой, лучистой добротой и спокойствием, что присутствие его в этой грязной комнате казалось почти чудом.

Наступила ошеломлённая тишина. Четверо людей, носивших одну фамилию, смотрели друг на друга так, словно встретились на перекрёстке безлюдной пустыни.

– Ну что, полюбуйтесь! – вскрикнул Фёдор Павлович, всплёскивая руками и подбегая к вошедшим. – Вот они, плоды грехов моих тяжких! Митя, это Евгения! Умница, нигилистка, курсистка, в Петербурге науки превзошла, от самого господина Белинского дух переняла! А это – Алёшка! Схимник мой, ангелочек, монах без пострига! Ну, подходите к папеньке, целуйте ручку благодетелю!

– Избавьте меня от этого балагана, Фёдор Павлович, – раздался голос Евгении.

Голос её оказался низким, грудным и удивительно спокойным. В нём не было ни страха, ни почтения, лишь брезгливая констатация факта. Она даже не шелохнулась, когда старик попытался схватить её за руку, а лишь слегка отвела ладонь.

– Вы прислали мне письмо с уведомлением, что намерены передать бумаги, касающиеся наследства моей покойной матери, – продолжила она, глядя прямо в масляные глазки отца. – Только поэтому я взяла отпуск на курсах и потратила последние копейки на дилижанс до вашего богоспасаемого городка. Никаких родственных чувств я к вам не питаю и лицемерить не намерена.

– Какова штучка! – захохотал старик, пряча обиду за шутовством. – Вылитая мамаша, та тоже змеёй шипела, упокой Господь её душеньку! А ты, Митя, чего рот разинул? Знакомься, это твоя кровь!

Дмитрий медленно подошёл ближе. Его буйный гнев уступил место совершенно дикому, ошеломлённому изумлению. Он оглядел с ног до головы девушку в её бедном строгом платье, затем перевёл взгляд на монаха.

– Постойте… – пробормотал он, прижимая ладонь к виску. – Какая мать? Какая кровь? Отец, ты в своём уме? Ты никогда… я никогда в жизни не слышал, чтобы у меня были брат и сестра!

– А зачем тебе было знать? – отмахнулся Фёдор Павлович, наливая себе ещё рюмку. – Ты по кабакам шлялся, а они в Москве росли, у генеральши Ефимьи Поленовой! Она их забрала, когда Софья, кликуша моя вторая, преставилась. Я им ни копейки не платил, грешен, каюсь! Генеральша и кормила. А потом и генеральша померла. Вот Женечка сама пробиваться стала, статьи в журналы строчит, безбожием промышляет. А этот, – он ткнул кривым пальцем в Алёшу, – тот в монастырь к старцу Зосиме намылился! Срам на всю губернию: один сын разбойник, другой поп, а дочь – революционерка!

Алёша сделал шаг вперёд. На его лице не было ни тени смущения или злобы от грубых слов отца. Он подошёл сперва к Дмитрию и поднял на него свои чистые, ясные глаза.

– Здравствуйте, брат, – тихо и просто произнёс он, протягивая руку. – Я знал о вас. То есть… знал, что вы есть на свете. И молился о вас. Я так счастлив, что вижу вас наконец.

Дмитрий сжал его худую, теплую ладонь своей широкой, огрубевшей рукой. Что-то дрогнуло в душе отставного офицера. Под этой рясой он увидел не фарисея и не ханжу, а живое, трепетное сердце, которое, казалось, болело за всех них сразу.

– Алёша?.. – переспросил Дмитрий сдавленным голосом. – Вот так штука… Монах. Ей-богу, монах! Да ты не сердись, парень, я ошалел просто. Я ведь думал, один как перст на земле. А ты… ты хороший. Я по глазам твоим вижу, что ты чистый. Не в эту породу пошёл, слава тебе, Господи!

Затем Дмитрий повернулся к Евгении. Та стояла, слегка приподняв светлую бровь, с холодным любопытством наблюдая за этой вспышкой сентиментальности.

– А вы… – Дмитрий запнулся, чувствуя себя неловко перед её строгим, проницательным взглядом. – Вы, стало быть, Евгения Фёдоровна? Сестра?

– По биологической случайности – да, – сухо ответила она, но всё же протянула ему узкую, с чернильными пятнами на пальцах руку. – Называйте меня просто Евгенией. Церемонии здесь излишни. Вы, как я понимаю, Дмитрий? Тот самый, чьи крики о деньгах были слышны ещё с крыльца?

Дмитрий покраснел до корней волос, но вдруг коротко и искренне расхохотался:

– Чёрт возьми! Да у тебя язык почище офицерской сабли! Впрочем, ты права, права кругом! Я орал. И сейчас орать готов, потому что этот господин, – он злобно кивнул на хихикающего старика, – украл мою жизнь! Но ты… как же ты бедно одета, сестра! Неужели старик и тебя обобрал?

– Меня невозможно обобрать, потому что у меня никогда ничего не было, – отрезала Евгения. – Я содержу себя переводами и уроками. Одежда моя чиста и удобна для работы, остальное – мещанские предрассудки. Я приехала не за подачками, а за документами на часть материнского капитала, если он вообще уцелел в руках этого… родителя.

– Не уцелел! – радостно взвизгнул Фёдор Павлович. – Всё пошло на ваши пелёнки да на помин души! Ни гроша нет!

Евгения даже не моргнула. Она лишь медленно перевела взгляд на отца, и в её серых глазах мелькнуло такое ледяное презрение, что старик невольно осёкся и снова припал к графину.

– Мы проверим это через судебного следователя, Фёдор Павлович, – произнесла она с абсолютной уверенностью. – Законы Российской империи несовершенны, но присвоение опекунского имущества карается уголовным кодексом. Я навела справки у петербургских юристов перед отъездом.

– Господи помилуй, да она хуже прокурора! – взвыл старик, но в голосе его прозвучал неподдельный испуг. – Алёшка, заступись за отца! Ты же святой, ты же знаешь, как родителей чтить заповедано!

Алёша подошёл к столу. На его юном лице лежала печать глубокой, невыразимой скорби.

– Отец, – кротко сказал юноша, – не нужно бояться. И паясничать не нужно. Никто не желает вам зла. Евгения устала с дороги, Дмитрий взволнован… Давайте сядем. Нам всем нужно поговорить мирно, как подобает семье.

– Семье! – фыркнула Евгения, проходя к ветхому креслу в углу и садясь на самый его край, не выпуская из рук папки. – Какое трогательное христианское прекраснодушие. Семья – это социальный конструкт, Алексей, основанный чаще всего на экономическом принуждении или взаимном паразитизме. Посмотри на нас. Мы четверо чужих людей, соединённых лишь тем, что этот человек не умел обуздывать свои животные инстинкты. Какая между нами может быть связь?

– Кровь! – горячо воскликнул Дмитрий, ударив себя в грудь. – Карамазовская проклятая кровь! Ты умна, Женя, ох как умна, я таких женщин отродясь не видывал, у нас в полку все больше глупышки да кокетки попадались… Но ты не права! Кровь не водица! Я вот смотрю на тебя – чужая, гордая, слова какие-то книжные сыплешь, а глаза-то… глаза-то наши, волчьи! И упрямство карамазовское! А в Алёше – наша же тоска по правде, только он её в Бога упёр, а я в кутежи да в баб! Мы все из одной грязи слеплены!

Евгения тонко, едва заметно улыбнулась, и эта улыбка на миг смягчила её строгое лицо:

– Вы романтик, Дмитрий. Опасный, стихийный романтик. Биология объясняет темперамент структурой нервной системы, а не мистической «кровью». Впрочем, ваша экспрессия любопытна.

– А ты, стало быть, вовсе в Бога не веруешь? – вдруг спросил Дмитрий, подавшись вперёд.

– Разумеется, нет, – спокойно ответила Евгения. – Гипотеза Творца избыточна. Мир устроен на законах физики, химии и борьбы за существование. Если бы Бог существовал и создал этот мир таким, каков он есть – с нищетой, с насилием, с детьми, умирающими от голода, и с подобными отцами, – я бы почтительно вернула ему билет обратно. Мне не нужна гармония, построенная на абсурде.

Алёша вздрогнул, словно её слова физически ранили его. Он поднял на сестру глаза, полные слёз и беспредельного сострадания:

– Женя… как же тяжело тебе жить с этим. Как же одиноко твоей душе.

Евгения на секунду запнулась. Она ожидала богословских споров, цитат из Писания, ханжеских нравоучений, к которым привыкла в спорах с провинциальными святошами. Но в голосе этого двадцатилетнего мальчика не было ни осуждения, ни высокомерия – только чистая, щемящая жалость к ней. Её губы слегка дрогнули, но она тут же взяла себя в руки и холодно вскинула подбородок:

– Не стоит меня жалеть, Алексей. Жалеть нужно тех, кто прячется от реальности за монастырскими стенами и ладаном. Я опираюсь на факты, а факты не требуют сострадания.

– Ай да дочка! – снова подал голос захмелевший Фёдор Павлович, чувствуя, что буря миновала его персону. – Бога нет! Слыхал, монах? Нету его! Значит, и чертей нет? Значит, всё позволено? А, Митька? Можно и коньячок глушить, и девок щупать, и отцу в морду дать – всё равно в земле сгниём, лопух вырастет!

– Замолчите, отец, – негромко, но с такой силой произнесла Евгения, что старик поперхнулся коньяком. – Ваша пошлость оскорбляет не Бога, которого нет, а человеческое достоинство, которое ещё теплится в этом помещении. Атеизм – это бремя ответственности за каждый свой поступок перед человечеством, а не индульгенция для вашего свинства.

Дмитрий слушал её, раскрыв рот, а затем с восторгом хлопнул себя по ляжкам:

– Какова! Какова язва! Срезала старика под самый корень! Ей-богу, Евгения, ты мне нравишься! Хоть ты и девка, а ум у тебя государственный! Знаешь что? К чёрту деньги! То есть нет, деньги мне нужны до зарезу, я без них погибну, у меня тут узел завязался – петля на шее! Но сегодня… сегодня я рад! Я счастлив, чёрт меня дери!

Он подскочил к Алёше, сжал его в медвежьих объятиях так, что хрустнули рёбра послушника, расцеловал в обе щеки, а затем повернулся к сестре. Евгения предостерегающе выставила вперёд руку:

– Без объятий, Дмитрий. Я не выношу запаха дешёвого табака.

– Не буду, не буду, гордячка! – Дмитрий шагнул назад, сияя безумными, цыганскими глазами. – Но ты слушай! Мы пропащие люди, все Карамазовы – пропащие! Старик – шут и подлец, я – дебошир и сладострастник, ты – гордая бунтовщица, холодная как лёд, а Алёшка вот – праведник в ряске. Понимаешь ли ты, какая это комедия? Какая трагедия? Мы же сойдёмся здесь, в этом проклятом городишке, как четыре стихии! Мы же сожжём тут всё дотла!

– Не преувеличивайте масштабы нашей скромной провинциальной драмы, – ровно возразила Евгения, хотя в глубине её зрачков зажёгся беспокойный, аналитический огонёк. Она уже видела: этот неуравновешенный офицер на грани катастрофы, этот старик способен на любую низость, а мальчик-монах готов пожертвовать собой ради их спасения. Это была задача с четырьмя неизвестными, уравнение, где вместо чисел стояли человеческие страсти. – Я задержусь здесь ровно настолько, насколько потребуют юридические формальности. Трагедий я не планирую.

– План тут не поможет, сестрица, – мрачно усмехнулся Дмитрий, и лицо его вдруг снова потемнело, словно на него набежала грозовая туча. – Тут рок. Тут Карамазовы.

Алёша подошёл к окну, за которым сгущались душные летние сумерки. На улицах городка зажигались редкие керосиновые фонари, пахло пылью и надвигающейся грозой. Юноша тихо перекрестил тёмное стекло.

– Господи, спаси и сохрани нас всех, – прошептал он одними губами.

– Он не слышит, Алёша, – донёсся сзади сухой, шелестящий голос Евгении, разложившей на коленях свои бумаги. – Но если тебе от этого легче дышать в этой комнате – молись.

Фёдор Павлович в углу захихикал, наливая себе очередную стопку:

– Семейство… Ангелочки мои… Все в сборе. Ну, теперь заживём! Теперь повеселимся!

Четверо Карамазовых замолчали, каждый погружённый в свою собственную, непроглядную тьму, и в этой тишине только старые стенные часы отсчитывали секунды до неминуемой бури.