Жж

В роду Дурина женщины были подобны самоцветам, сокрытым в самом сердце Эребора: редкими, ослепительными и неприкосновенными. Их берегли пуще золотых жил, укрывали от чужих глаз за тяжелыми адамантовыми решетками и многослойными шелками. Торин Дубощит давным-давно, ещё до пепельного ветра Смога, смирился с простой мыслью: его чертоги не наполнятся звонким смехом госпожи. У него не будет той, ради кого куют гребни из лунного серебра. Судьба отмерила ему иное – изгнание, тоску по утерянному трону и двоих племянников, мальчишек его сестры Дис. Фили и Кили были его кровью, его наследием и единственным будущим.

Именно поэтому, шагнув в тот памятный вечер за круглую зеленую дверь в Шире, Торин едва не споткнулся о собственную спесь.

Маг обещал грозного взломщика. Хитрого, неслышного, готового проскользнуть мимо когтей дракона. А за высокой фигурой Гэндальфа, в теплом янтарном свете круглой прихожей, обнаружилось нечто совершенно невозможное.

– Мисс Бильбо Бэггинс, к вашим услугам, – прозвучал мягкий, но до странности чистый голос, напомнивший Торину звон ручья под весенним льдом.

Хозяйка норы стояла, прижимая к груди фартук из тонкого полотна, расшитый мелкими полевыми незабудками. Её золотисто-каштановые кудри пышным венцом обрамляли круглое, румяное лицо, а в карих глазах отражалась такая гремучая смесь неподдельного ужаса, оскорбленного гостеприимства и железного, истинно женского достоинства, что Торин замер.

Она была женщиной. Маленькой, мягкой, пахнущей сушеной лавандой, корицей и свежеиспеченным хлебом. Хрупкой до прозрачности в глазах воина, привыкшего мерить жизнь весом орочьих топоров. И эта… эта дева должна была идти к Одинокой Горе?

– Она не похожа на взломщика, – бросил он тогда, пытаясь скрыть болезненный укол в груди. – В ней больше от бакалейщика, чем от бойца.

О, как сверкнули её глаза! Мисс Бэггинс тогда не бросилась в слезы. Она вздернула подбородок, расправила складки своего шерстяного платья цвета спелой сливы и с ледяной учтивостью осведомилась, не угодно ли господину Дубощиту еще чаю, раз уж его манеры не позволяют ему оценить поданный эль.

А на следующее утро она догнала их на дороге. Без чепчика, запыхавшаяся, сжимая в руке подписанный пергамент и поправляя дорожный саквояж.

С того самого дня размеренный ритм похода превратился в сущее безумие.

Гномы, закаленные в боях, привыкшие ругаться отборной бранью, не мыться неделями и бросать кости прямо под ноги, оказались абсолютно беспомощны перед лицом хоббитянки. Присутствие женщины выбило из них всю напускную свирепость.

– Мисс Бильбо, позвольте, я подержу поводья вашей пони! – Кили едва не вывалился из седла, подрезая собственного брата.

– Не слушайте его, мисс Бэггинс, он даже свой шнурок завязать не умеет, – парировал Фили, ловко перехватывая край шерстяного дорожного пледа хоббитянки, чтобы уберечь его от придорожной грязи. – Дождь собирается. Возьмите мой плащ. Он подбит мехом, вы не простудитесь.

– О, благодарю вас, мальчики, но право же, Пони Миртл вполне послушна, – смущенно улыбалась Бильбо, и ямочки на её щеках заставляли даже сурового Двалина неловко покашливать в густую бороду.

Гномы соревновались в галантности с грацией разъяренных вепрей, пытающихся танцевать менуэт. Дори изводил себя и остальных, требуя ежечасных привалов, потому что «даме негоже трястись в седле без отдыха». Бомбур тайком откладывал для неё самые лакомые кусочки жареного мяса, заворачивая их в чистые листья лопуха. Оин и Глоин спорили до хрипоты, не слишком ли сырой ветер дует с востока и не повредит ли он цвету лица уважаемой мисс. Даже Бифур перестал рычать и однажды утром молча протянул ей искусно вырезанную из ясеня гребенку, украшенную изображением сплетенных желудей.

Бильбо приняла подарок с таким восторгом и церемонным поклоном, что суровый кхазад покраснел до самых кончиков ушей и спрятался за спину Бофура.

Лишь Торин ехал впереди отряда, не оборачиваясь. Его широкая спина казалась высеченной из гранита, а тяжелый взгляд обращал в бегство даже встречных ворон. Он злился. Злился на Гэндальфа за эту нелепую шутку, на племянников, потерявших остатки воинской гордости, но больше всего – на самого себя.

Потому что каждый раз, когда ветер доносил до него тихий смех Бильбо или когда она, упрямо поджав губы, отказывалась от помощи и сама перебиралась через каменистый ручей, Торин чувствовал, как внутри оживает дремавший долгие десятилетия инстинкт. Инстинкт кхазада, узревшего женщину: закрыть собой, укрыть тяжелым щитом от всего мира, спрятать в глубине нерушимой скалы и никуда, никогда не отпускать.

Но она была чужачкой. И она была добровольным участником похода к логову чудовища.

Вечер опустился на вересковые пустоши внезапно, принеся с собой колючую изморось и холодный туман. Гномы разбили лагерь в неглубокой лощине, укрытой от пронизывающего ветра полуразрушенной каменной стеной.

Торин сидел на замшелом валуне в стороне от костра, точа охотничий нож. Монотонный звук оселка успокаивал нервы, но краем глаза он продолжал наблюдать.

Около огня царил необычный порядок. Никаких брошенных сапог, никаких сальных шуток. Нори, закоренелый вор, послушно строгал колышки нужного размера, потому что «мисс Бильбо неудобно спать на неровной земле». Дори заваривал ромашковый сбор, причитая о сырости.

Сама мисс Бэггинс, накинув на плечи темно-синюю шаль, сидела на складном табурете – единственной роскоши, которую она отвоевала у собственного благоразумия при сборах. В свете костра её золотистые локоны казались сотканными из расплавленной меди. Она ловко орудовала иголкой, зашивая порванный рукав куртки Ори. Самый юный из гномов сидел у её ног, глядя снизу вверх с неприкрытым обожанием, пока Бильбо вполголоса рассказывала ему о садах Приречья, о праздниках урожая и о том, как правильно мариновать сливы.

– Вот так, мой дорогой, – закончила она, откусив нитку крепкими белыми зубками, и похлопала Ори по плечу. – Больше не лезьте в колючие кусты за черникой. Шерсть тонкая, её не напасешься, а вы будущий летописец, вам подобает выглядеть опрятно.

– Спасибо, мисс Бильбо, – пробормотал Ори, прижимая куртку к груди, словно королевскую мантию.

Торин издал негромкий, презрительный смешок. Он не сдержался. Звук вышел резким, и Бильбо тут же вскинула голову.

Их взгляды встретились. В темно-синих глазах Торина плескалась мрачная насмешка пополам с раздражением; во взгляде мисс Бэггинс не было ни тени страха. Лишь вежливая, но непреклонная решимость.

Она поднялась, одернула подол, взяла жестяную кружку с дымящимся отваром и, к изумлению всего лагеря, направилась прямо к предводителю. Разговоры у костра стихли. Балин предостерегающе кашлянул, Двалин положил руку на рукоять секиры, но хоббитянка даже не моргнула.

Она подошла к валуну, мягко ступая босыми, покрытыми шелковистым пушком ногами по холодной траве.

– Вы сидите на сквозняке, мастер Дубощит, – произнесла она спокойным, светским тоном, будто они находились в лучшей гостиной Бэг Энда. – И ваш чай остыл ещё полчаса назад.

Торин замер. Нож замер на полпути к оселку. Он медленно поднял взгляд, окинув её фигуру с головы до ног.

– Я привык к сквознякам, мисс Бэггинс. И к холоду тоже. Вам бы следовало беречь тепло для себя. Дожди в этих краях затяжные.

– Именно поэтому я и принесла вам горячий отвар мяты и чабреца, – она протянула кружку. – Глупо простудиться и кашлять на весь лес, когда мы пытаемся передвигаться тайно. Это совершенно непрактично.

Торин нахмурил густые брови. Ни один гном не посмел бы назвать его поведение «непрактичным».

– Я не простужаюсь, – отрезал он низким рокочущим голосом. – И я не просил о заботе.

– А воспитанные люди не ждут, пока их попросят о простой вежливости, – парировала Бильбо. Рука её не дрогнула, кружка оставалась протянутой. – Берите, мастер Торин. Мои руки не казенные, а железо горячее.

Несколько долгих секунд они мерились взглядами. Торин видел, как тяжело вздымается её грудь под шерстяным лифом – она все-таки опасалась его гнева, но её врожденное упрямство, замешанное на правилах хорошего тона, не позволяло ей отступить.

С глухим ворчанием Торин отложил оружие и принял кружку. Их пальцы соприкоснулись. Её кожа была удивительно мягкой, но отнюдь не ледяной – в ней пульсировало живое, непокорное тепло. Торин едва заметно вздрогнул, словно обжегся, но кружку не выронил.

– Благодарю, – выдавил он сквозь зубы.

Бильбо удовлетворительно кивнула и уже собралась развернуться, но Торин внезапно заговорил снова:

– Зачем вы пошли с нами?

Она остановилась, обернувшись через плечо.

– Гэндальф сказал, вам нужен тринадцатый…

– Оставьте сказки магу! – оборвал он, повысив голос ровно настолько, чтобы их не слышали остальные. – Вы женщина. Вы привыкли спать на перинах, считать серебряные ложки и вышивать платки. Вы вздрагиваете от воя волков и бледнеете, когда Двалин разделывает оленя. Этот путь ведет в пасть к огненному змею. Вы погибнете при первой же настоящей схватке. Зачем?

Бильбо повернулась к нему всем корпусом. Она казалась крошечной на фоне его широких плеч и тяжелых мехов, но взгляд её стал острым, как наконечник стрелы.

– Во-первых, мастер Дубощит, если я женщина, это не значит, что я сделана из сахара и растаю под первым дождем, – произнесла она отчетливо, чеканя каждое слово. – Во-вторых, мои серебряные ложки посчитаны идеально, и я намерена вернуться к ним в целости и сохранности. А в-третьих…

Она сделала шаг ближе, и Торин невольно уловил тонкий, свежий аромат полевых трав, исходивший от её волос.

– Моя мать была из рода Туков. А Туки никогда не оставляли без ответа тех, кто потерял свой дом. Я видела ваше лицо, когда вы пели о своей горе в моей гостиной. Вы можете считать меня обузой, можете рычать на меня сколько угодно, но я подписала договор. И хоббиты держат свое слово. Даже если для этого приходится ночевать на камнях в компании тринадцати неотесанных гномов, которые понятия не имеют, как правильно складывать салфетки!

С этими словами мисс Бэггинс гордо вздернула подбородок, развернулась и зашагала обратно к костру, где её с тревогой ожидали племянники короля.

Торин остался сидеть в темноте.

Он поднес кружку к губам. Напиток был обжигающе горячим, с горьковатым привкусом сушеных трав и медовым послевкусием. Тепло медленно растеклось по застывшему телу, растапливая тугой узел в груди.

– Упрямая девчонка, – пробормотал он в темноту, но в его голосе больше не было прежней ледяной злости.

У костра послышался взрыв смеха: Кили показывал фокус с исчезающей монетой, а Бильбо, уже забыв о недавней перепалке, звонко смеялась, прикрывая рот ладонью.

К Торину неслышно подошел Балин. Старый гном опустился на соседний камень, поправил бороду и посмотрел на предводителя мудрыми, все понимающими глазами.

– В ней есть огонь, Торин, – тихо сказал советник. – Не подземный жар кузниц, нет. Но то пламя, что согревает очаг в самую долгую зиму. Наши предки отдали бы половину королевства за такую госпожу.

– Она не гномка, Балин, – глухо ответил Дубощит, сжимая остывающее железо кружки.

– Верно, – согласился Балин с мягкой усмешкой. – Гномка уже давно огрела бы тебя чугунной сковородой за твою вечную угрюмость. А эта принесла тебе чаю. Береги её, мальчик мой. Дорога впереди темная, и нам очень понадобится её свет.

Торин ничего не ответил. Он молча допил травяной настой до последней капли.

Когда лагерь погрузился в сон, и только Двалин остался нести первый караул, Торин бесшумно поднялся. Он подошел к месту, где спала Бильбо, свернувшись калачиком под меховым плащом Фили. Ночной ветер стал холоднее, пробираясь под ткань, и хоббитянка во сне слегка дрожала, натянув одеяло до самого носа.

Король под Горой помедлил мгновение. Затем, стараясь не издать ни единого звука, он снял с себя свой тяжелый, подбитый волчьим мехом плащ с гербовой серебряной пряжкой.

Он осторожно набросил его поверх пледа Бильбо, укрывая её с головой от ночной сырости.

Хоббитянка сонно вздохнула, уткнулась щекой в густой мех, пахнущий дымом, сосной и оружейным маслом, и её дыхание выровнялось. На её лице появилось выражение глубокого, безмятежного покоя.

Торин отступил на шаг в тень.

– Взломщица, – шепотом бросил он в спящее лицо. – Ты крадешь покой из моей души быстрее, чем золото у дракона.

Он вернулся на свой пост у каменной стены, готовый охранять её сон до самого рассвета. Поход только начинался, впереди были тролли, гоблины и пламя Смога. Но Торин Дубощит впервые за долгие годы знал точно: он вернет свою Гору не только ради павших предков.

Он вернет её, чтобы однажды вплести в золотистые кудри одной упрямой хоббитянки венец из звездного серебра.