...

Коридоры Хогвартса обычно наполнены гомоном, смехом и звуками торопливых шагов, но для Джеймса Поттера последние три месяца тишина стала самым громким звуком на свете. И эта тишина исходила от человека, который раньше не умолкал ни на секунду.

Эмили Поттер, сестра «короля Гриффиндора» и, соответственно, «Принцесса Гриффиндора», всегда была его лучшим другом, его сообщницей и его совестью. Маленькая, хрупкая, с копной белоснежных волос, которые никак не вязались с чернильно-черной шевелюрой брата, и поразительными рубиновыми глазами, она казалась солнечным зайчиком, случайно заскочившим в мрачный замок. Она была живым опровержением всех слухов о «незаконнорожденности» и «семейных скандалах» Флимонта Поттера. Флимонт совершил ошибку, но Эмили была чудом, которое Джеймс принял сразу и безоговорочно.

Но сейчас солнце скрылось за тучами.

– Она даже не посмотрела на меня за завтраком, – уныло констатировал Джеймс, развалившись на кровати в спальне мальчиков. – Сириус, она вообще на меня не обращает внимания! Будто я — пустое место, призрак или, хуже того, Филч.

Сириус Блэк, лениво перелистывавший свежий выпуск журнала «Все о квиддиче», сочувственно хмыкнул, хотя в его серых глазах плясали смешинки, смешанные со странным, щемящим чувством. Сириус всегда относился к Эмили как к сестре, но в последнее время это чувство трансформировалось во что-то более глубокое и болезненное, отчего видеть её холодность было вдвойне тяжело.

– Ну, Сохатый, ты должен признать, что та сцена у озера три месяца назад была... эпичной, – Сириус отложил журнал. – Я до сих пор вижу лицо Нюниуса во сне. Он выглядел так, будто проглотил целую стаю книжных червей. Но Эми... она тогда действительно превратилась в фурию.

– Это не смешно, Бродяга! – Джеймс вскочил, яростно взъерошив и без того беспорядочные волосы. – Она заступилась за него. За этого сальноволосого... за Снейпа! Я просто хотел проучить его, а она выскочила, как будто он — её лучший друг. И как она орала... Я никогда не слышал, чтобы наш «Белый кролик» так кричал.

– Это звучало как капитуляция перед здравым смыслом, – вставил Римус, не отрываясь от толстого учебника по Защите от темных искусств. – Но, Джеймс, ты сам виноват. Ты перегнул палку. Отравить его учебники слизью — это одно, но высмеивать его при Эмили, зная, что они... кхм... общаются...

Джеймс фыркнул, метаясь по комнате.

– Общаются! Да он же слизняк! Он едва не проклял её в спину на пятом курсе, а она всё равно лезет к нему со своей добротой.

– Слушай, – Римус наконец закрыл книгу и серьезно посмотрел на друга. – Скоро у неё день рождения. Четырнадцатое февраля. Как по мне, это лучший момент, чтобы помириться. Она не сможет долго злиться, если мы устроим что-то особенное.

– Да-да! – поддакнул Питер Хвост, выглядывая из-за занавески своей кровати. – У неё же ещё день рождения выпадает на такую красивую дату. Весь замок будет в сердечках, она растает.

Джеймс остановился, и в его глазах блеснул знакомый азартный огонек.

– Точно. Мы устроим ей такой праздник, который она не забудет. Она поймет, что мы — её настоящая семья, а не этот угрюмый тип из подземелий.

Однако план, который казался Мародерам гениальным, начал разваливаться с самого утра четырнадцатого февраля.

Утро Эмили началось не с поздравлений, а с того, что она обнаружила свою сумку, набитую зачарованными валентинками, которые при открытии начинали петь голосом Джеймса и Сириуса хором: «Прости своего непутевого брата!». Это вызвало взрыв смеха в Большом зале, но Эмили лишь плотнее сжала губы. Её рубиновые глаза, обычно сиявшие теплом, теперь напоминали холодные драгоценные камни.

Весь день Мародеры преследовали её. Сириус пытался вручить ей огромный букет белых роз, которые при прикосновении превращались в сахарную вату, но Эмили просто прошла мимо, даже не взглянув на него. Джеймс устроил фейерверк в коридоре, который складывался в надпись: «С ДР, МЕЛКАЯ! МЫ ТЕБЯ ЛЮБИМ!», за что получил отработку от Макгонагалл, а Эмили лишь ускорила шаг.

Последней каплей стал инцидент после уроков. Мародеры подкараулили её у входа в библиотеку.

– Эми, ну хватит, – Джеймс преградил ей путь, пытаясь обнять за плечи. – Три месяца тишины — это слишком. Мы же пошутили. Ну, немного переборщили со Снейпом, но он сам напросился!

– Пошутили? – голос Эмили был тихим, но в нем слышался звон стали. – Вы унизили человека на глазах у всей школы. Вы вели себя как стадо диких гиппогрифов.

– Да ладно тебе, Эм, – влез Сириус, ослепительно улыбаясь. – Нюниус того стоит. Он же...

– Замолчи, Сириус! – Эмили резко повернулась к нему. – Вы все считаете, что мир вращается вокруг ваших шуток. Но вы не видите, как больно вы делаете другим. И ты, Джеймс... ты мой брат, но иногда я тебя просто не узнаю.

В этот момент из-за угла показался Северус Снейп. Он выглядел еще более мрачным, чем обычно. Заметив Мародеров, он скривился, но, увидев Эмили, на мгновение замешкался.

– О, смотрите, пришел защитничек, – съязвил Джеймс, чувствуя, как внутри закипает ревность к вниманию сестры. – Что, Снейп, пришел поблагодарить свою спасительницу?

Северус сжал кулаки. Его взгляд метнулся к Эмили. Она смотрела на него с надеждой, с той самой мягкостью, которую хранила только для тех, кого считала одинокими.

– Мне не нужна помощь Поттеров, – процедил Снейп, глядя прямо в глаза Эмили. – Никаких. Даже тех, кто возомнил себя святым «белым кроликом». Тебе лучше держаться со своими дружками, Эмили. Ты такая же, как они, просто в другой обертке. Твоя доброта — это просто способ почувствовать себя лучше на фоне таких, как я. А мы оба знаем, что твоё сердце всё равно принадлежит Гриффиндору и Лили никогда не посмотрит на меня так, как ты смотришь на этих идиотов.

Это был удар под дых. Снейп, ослепленный собственной горечью и обидой на весь мир, ударил по единственному человеку, который искренне был на его стороне. Он знал, что Эмили дорожит их странной дружбой, и именно поэтому решил разрушить её окончательно, чтобы не чувствовать себя обязанным.

Эмили побледнела так, что стала почти прозрачной. Её губы дрогнули.

– Вот как... – прошептала она.

Джеймс уже заносил палочку, Сириус выкрикивал проклятие, но Эмили не стала дожидаться продолжения. Она развернулась и бросилась прочь.

– Эми, стой! – крикнул Джеймс, но она уже скрылась за поворотом.

Она бежала, не разбирая дороги. Слезы застилали глаза, превращая коридоры Хогвартса в размытые пятна серого и золотого. Ей хотелось исчезнуть, раствориться, перестать быть «солнышком», которое все пытаются либо приватизировать, либо укусить. Ноги сами несли её вниз, прочь от шумных башен Гриффиндора, прочь от библиотеки и Большого зала.

Она оказалась в подземельях. Здесь было тихо и прохладно. Эмили знала эти места — она часто бродила здесь в одиночестве, когда шум брата и его друзей становился невыносимым. Она свернула в один из тупиковых коридоров, о которых не знали даже Мародеры, потому что на их карте здесь была лишь сплошная стена.

Эмили опустилась на холодный каменный пол, обняв колени, и дала волю слезам. Ей было восемнадцать. Совершеннолетие, которое должно было стать праздником, превратилось в катастрофу.

– В подземельях в феврале довольно сыро для слез, Поттер.

Эмили вздрогнула и подняла голову. В нескольких шагах от неё стоял высокий юноша. Его блондинистые волосы, почти такие же светлые, как у неё, были собраны в строгий хвост. Один его глаз был ярко-зеленым, другой — янтарно-желтым. Уильям Милфорд, староста Слизерина и легальный анимаг, о котором в школе ходили легенды.

Он не был похож на типичного слизеринца — в нем не было высокомерия Малфоя или злобы Беллатрисы. Он был спокойным, как глубокое озеро, и таким же непроницаемым.

Эмили поспешно вытерла глаза рукавом.

– Уходи, Милфорд. Я не в настроении для светских бесед.

Уильям не ушел. Вместо этого он подошел ближе и, к огромному удивлению Эмили, сел рядом с ней прямо на холодные камни. Он снял свою тяжелую мантию с серебристо-зеленой подкладкой и накинул ей на плечи.

– Я не собираюсь беседовать, – спокойно произнес он. – Весь Хогвартс уже три месяца наблюдает за этим цирком. Твой брат ведет себя как ребенок, Блэк — как влюбленный ребенок, а Снейп... ну, Снейп просто верен себе.

Эмили плотнее закуталась в его мантию. Она пахла хвоей и старыми книгами. Холод подземелий начал отступать.

– Почему ты здесь? – спросила она, шмыгнув носом.

– Это мой факультет, – Уильям слегка улыбнулся, и эта улыбка была удивительно искренней. – Я слежу, чтобы никто не потерялся в темноте. Особенно те, кто светится слишком ярко.

Эмили неожиданно для самой себя всхлипнула и, поддавшись импульсу, прильнула к нему, уткнувшись лицом в его плечо. Уильям на мгновение опешил, его тело напряглось, а бледные щеки залил румянец. Он не привык к таким проявлениям чувств — на Слизерине это не поощрялось. Но через секунду он осторожно положил руку ей на спину, слегка поглаживая, как напуганного зверька.

Они сидели в тишине минут десять. Эмили постепенно успокаивалась, слушая размеренное биение его сердца. Ей стало удивительно легко. Здесь, в темноте подземелий, с человеком, который не требовал от неё быть «солнышком», она впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности.

– Знаешь, – тихо сказал Уильям, когда она отстранилась. – Я не очень хорош в поздравлениях. Но я подумал, что в этот день тебе нужно что-то, что не кричит и не взрывается.

Он залез в карман мантии, которая всё еще была на плечах Эмили, и достал маленькую бархатную коробочку.

– С днем рождения? – он произнес это с вопросительной интонацией. – Ну, или с днем святого Валентина. Как уж пожелаешь.

Эмили дрожащими пальцами открыла коробочку. Внутри лежало изящное серебряное кольцо. Оно было простым, без вычурных камней, но на внутренней стороне виднелась гравировка. Эмили поднесла кольцо ближе к глазам.

«Luce in tenebris» — Свет во тьме.

– Уильям... – она посмотрела на него, и в её рубиновых глазах снова заблестели слезы, но на этот раз — другие. – Оно прекрасное. Но почему?

Милфорд отвел взгляд, кончики его ушей покраснели.

– Потому что ты единственная, кто не боится заходить в эти подземелья, не имея при себе яда. И потому что... – он замолчал на секунду, затем снова посмотрел на неё своими разными глазами. – Потому что я заметил тебя еще на первом курсе, Эмили. Когда ты пыталась накормить печеньем гигантского кальмара. Ты всегда была другой. Не такой, как Джеймс. Не такой, как все они.

Эмили улыбнулась — впервые за три месяца по-настоящему. Она надела кольцо на палец, и оно пришлось ей впору, словно было создано специально для неё.

– Спасибо, – прошептала она. – Это лучший подарок.

– Пойдем, – Уильям поднялся и протянул ей руку. – Я провожу тебя до башни. Если твой брат увидит тебя в моей мантии, у него, вероятно, случится апоплексический удар, но я думаю, это будет достойным завершением его плана по примирению.

Эмили рассмеялась, принимая его руку.

– О, я бы очень хотела на это посмотреть.

Когда они вышли из подземелий, замок уже погрузился в вечерние сумерки. Джеймс, Сириус и Римус стояли у лестницы, ведущей к Гриффиндорской башне, выглядя совершенно раздавленными и несчастными.

– Эми! – Джеймс бросился вперед, но замер как вкопанный, увидев, кто идет рядом с его сестрой.

Его взгляд упал на слизеринскую мантию на её плечах и на то, как крепко она держит Милфорда за руку.

– Что... что это значит? – выдавил Сириус, чувствуя, как внутри всё переворачивается от ревности.

Эмили остановилась, гордо вскинув голову. Она всё еще была маленькой и хрупкой, но сейчас в ней чувствовалась сила, которой раньше не замечали.

– Это значит, Джеймс, что мой день рождения удался, – спокойно ответила она. – Но не благодаря вашим крикам и фейерверкам. А благодаря тому, что кто-то просто умеет слушать тишину.

Она повернулась к Уильяму и, поднявшись на цыпочки, быстро поцеловала его в щеку.

– Увидимся завтра, Уилл.

Уильям кивнул, бросив на Мародеров взгляд, полный спокойного торжества, и, развернувшись, направился обратно в свои владения.

Эмили прошла мимо застывших друзей, не снимая слизеринской мантии. Она знала, что завтра ей придется долго объясняться с братом, что впереди еще много споров и, возможно, новых обид. Но сегодня, глядя на серебряное кольцо на своем пальце, «белый кролик» Хогвартса чувствовал, что наконец-то нашел свой настоящий путь. И этот путь вел не туда, куда его толкали другие, а туда, где её ценили просто за то, что она есть.