Долой млв, шипы с Итэром!! (Простите, но для меня гетеро шипы с Итэром понос.)

Ночь в Обители чайника расстилалась бархатным шатром, расшитым серебром созвездий. В этой тихой гавани, созданной из воспоминаний и адептской магии, не существовало границ между Мондштадтом, Ли Юэ, Инадзумой, Сумеру, Фонтейном или далекими заснеженными пределами. Здесь было тепло, пахло цветущими шелковицами и суховеем пустыни, а деревянные мостки центральной террасы освещались десятками мягких фонариков.

В центре этого мира стоял Итэр.

Его золотая коса слабо колыхалась на ветру, а в янтарных глазах отражались мириады огней. Он смеялся, слушая очередную историю, поправлял ремень на поясе и делился теплом с каждым, кто делал шаг ему навстречу. И почти никто вокруг не мог отвести взгляда от этого живого, сияющего центра вселенной.

На ветвях раскидистого дерева, свесив босые ноги и тихо перебирая струны небесно-голубой лиры, сидел Венти. Его бирюзовые косички слабо мерцали в полумраке. Бард пригубил из глиняного кувшина одуванчиковое вино, но его взгляд оставался кристально ясным.

«Сколько столетий я слагал песни о героях, о ветрах и свободе? Но стоит ветру коснуться его золотых прядей, как все стихи рассыпаются прахом, — думал Архонт, улыбаясь с затаенной, глубокой печалью. — Свобода — величайший дар, Итэр. Я никогда не стану связывать тебя цепями или клятвами. Но почему же мое ветреное сердце так отчаянно молит тебя просто остаться здесь, рядом со мной, хотя бы еще на одну песню?»

– Эй, бард, ты опять крадешь лучшие яблоки? – раздался снизу звонкий голос.

Это был Беннет. Он споткнулся о совершенно ровную доску, едва не уронив блюдо с жареным мясом, но чудом удержал равновесие. Его серебристые волосы стояли торчком, а на переносице красовался свежий пластырь.

– Осторожнее, Беннет! – мягко крикнул Итэр, протягивая руку, чтобы поддержать парня.

Пальцы Итэра коснулись плеча Беннета, и искатель приключений вспыхнул до самых корней волос. Сердце в груди заколотилось как бешеное.

«Он снова поймал меня... — с благоговением и щемящим страхом думал Беннет, глядя в золотые глаза. — Моя неудача преследует всех, кто рядом. Я проклят, я знаю это. Но когда Итэр берет меня за руку, кажется, что никакой беды не существует. Я готов открыть сотню пустых сундуков, принять на себя сотню камнепадов, лишь бы он смотрел на меня так... с этой теплотой. Я защищу его, даже если для этого придется переломать все кости».

– С-спасибо, Итэр! Я в порядке, честно! – пробормотал он, нервно смеясь.

Неподалеку, за низким столиком, Мика торопливо делал пометки в полевом блокноте. Перо подрагивало в его пальцах. Голубые глаза геодезиста то и дело соскальзывали с чертежей на силуэт Путешественника. Когда Итэр повернулся в его сторону и помахал рукой, Мика буквально вжал голову в плечи, заливаясь краской.

«Капитан Итэр... то есть, просто Итэр, — в панике пульсировала мысль. — Он такой смелый. Он видел край света, а я не могу даже ровно нанести на карту перепад высот, когда он проходит мимо. Его шаги... они такие легкие, словно он вовсе не касается земли. Мне не нужны подвиги и награды Ордена. Если бы я только мог просто составлять для него маршруты... прокладывать тропы, где ему ничто не будет угрожать, и идти на шаг позади, оберегая его спину...»

– Твои линии дрожат, юный картограф, – тихо заметил Альбедо, стоявший рядом с мольбертом.

Главный алхимик Мондштадта не отрывал угольного карандаша от бумаги. На холсте уже проступал безупречный профиль Итэра: наклон головы, спадающая прядь, сосредоточенный изгиб губ. Голубые глаза Альбедо были спокойны, но внутри этого искусственного тела бушевал химический процесс, не поддающийся ни одной формуле Каэнри'ах.

«Субстанция его души неизведанна, — размышлял Альбедо, плавно штрихуя тень от ресниц Путешественника. — Он пришел из звездной пыли, чуждый этому миру, как и я сам. Но в отличие от меня, созданного из мела и алхимии, Итэр несет в себе абсолютное, чистое тепло. Я пытался классифицировать это чувство. Я искал рациональное объяснение тому, почему импульсы в моем искусственном сердце учащаются каждый раз, когда он произносит мое имя. Ответа нет. Есть лишь неконтролируемое желание быть той опорой, к которой он вернется, когда устанет спасать этот мир».

В тени колонны, прислонившись спиной к резному дереву, скрестил руки Лоэн. Его мятно-зеленые волосы падали на бледный лоб, а в тускло-красных глазах с зеленой окантовкой горел голодный, лихорадочный огонь. Он наблюдал за тем, как меч за спиной Итэра покачивается в такт шагам.

«Какая грация. Какая смертоносная, совершенная сила, — Лоэн хищно облизнул губы, чувствуя, как сладко ноет в груди от одного вида легких мышц Путешественника под темным топом. — Он прошел сквозь кровь, сквозь легионы Бездны и гнев богов, но остался таким чистым. Мне хочется сойтись с ним в бою. Довести до предела, сорвать дыхание, услышать, как трещит сталь под нашими ударами... А потом, когда он уронит клинок, прижать его к земле и почувствовать, как бешено бьется его живая, раскаленная плоть. Он — единственный соперник, ради которого стоит содрать кожу с костей. И единственный, кому я позволил бы перерезать мне горло».

– Не смотри на него так, рыцарь. Твоя жажда крови оскверняет воздух.

Голос Сяо прозвучал прямо из ночной прохлады. Якша материализовался на перилах террасы, окруженный едва заметными черными искрами кармического пламени. Его янтарные глаза неотрывно следили за Итэром, но стоило тому оглянуться на шорох, как Сяо отвел взор, сжав копье до побелевших костяшек.

«Он снова здесь. Живой. Невредимый, — тяжелая, древняя боль сдавила виски Адепта, но тут же отступила, стоило золотому свету коснуться его сознания. — Моя карма — яд. Мне нельзя быть рядом, я разрушаю все, к чему прикасаюсь. Но почему тогда именно его голос заглушает крики призраков в моей голове? Итэр... глупый смертный с душой бога. Зачем ты каждый раз зовешь меня по имени? Если ты попросишь, я брошусь в бездну Разлома. Если ты прикажешь, я буду хранить твой покой из теней целую вечность. Только не позволяй этому свету угаснуть».

– Ветер доносит не только запах битвы, но и ароматы осенних листьев, – мягко проговорил Кадзуха, неслышно подходя к Сяо и останавливаясь на почтительном расстоянии.

Ронин прикрыл глаза, слушая дыхание ночи. Красно-рыжая прядь в его светлых волосах шевельнулась от сквозняка.

«В нем звучит мелодия, которой нет названия в песнях Инадзумы, — думал Кадзуха, с нежной полуулыбкой наблюдая за тем, как Итэр берет со стола чашку чая. — Он подобен кленовому листу, летящему сквозь бурю: хрупок с виду, но способен рассечь саму молнию. Мое сердце странника давно привыкло не привязываться ни к гаваням, ни к людям. Но за ним... за ним я пошел бы без компаса и парусов. Просто чтобы каждое утро видеть, как рассвет отражается в его глазах».

– Прекрати поэтизировать, Кадзуха, у меня от твоих метафор начинает чесаться нос, – фыркнул Хэйдзо, лениво покручивая на пальце деревянный дзитте.

Оливково-зеленые глаза детектива прищурились, внимательно сканируя фигуру Итэра от шеи до высоких сапог. Две темные родинки под глазами Хэйдзо придали его ухмылке плутовской вид.

«Дело о Путешественнике. Улика номер один: учащенный пульс подозреваемого — то есть меня. Улика номер два: полная потеря концентрации при звуке его смеха, — мысленно вел протокол Сиканоин, лукаво усмехаясь. — Преступление налицо: он украл мой покой средь бела дня и даже не оставил следов. Какой искусный вор! Обычно я распутываю мотивы преступников за пару минут, но загадку Итэра мне разгадывать не хочется. Куда интереснее поймать его за руку, припереть к стенке где-нибудь в тихом переулке Ханамидзаки и заставить сознаться во всем... лично мне».

Чуть поодаль Горо нервно прижимал пушистые уши к голове. Его хвост предательски мотался из стороны в сторону, выбивая дробь по ножке скамейки. Генерал Ватацуми изо всех сил пытался сохранить строгую воинскую осанку, но когда Итэр подошел ближе, чтобы поздороваться, Горо судорожно сглотнул.

«Держи себя в руках, генерал! Солдаты смотрят на тебя... то есть, здесь нет солдат, но все равно! — паниковал про себя юноша-пес, чувствуя, как горят кончики ушей. — Он опять подошел так близко! От него пахнет солнцем, травой и ветром. Если он снова потреплет меня по макушке, как в прошлый раз... я же просто потеряю лицо и заскулю. Архонты, почему рядом с ним я чувствую себя не полководцем, а щенком, готовым положить весь остров Ватацуми к его ногам?»

– Итэр, гляди, что я принес! – раздался радостный крик, перебивая смущение генерала.

Ка Мин буквально влетел на террасу, балансируя с коробкой еще горячих димсамов. Его львиная грива темных волос с рыжими прядями растрепалась, а золотистые глаза сияли неподдельным восторгом.

– Сам готовил! С пылу с жару, специально для тебя, после тренировки самое то!

– Спасибо, Ка Мин, пахнет потрясающе, – улыбнулся Итэр, беря угощение.

«Получилось! Он улыбнулся! — ликовало сердце танцора Ушоу. — Я потратил три часа, выбирал лучшую муку и креветки, только бы порадовать его. Когда я танцую на шестах и вижу Итэра в толпе, мои ноги сами взлетают выше облаков. Мне хочется исполнить для него танец льва, который прогонит любую тьму и любую грусть из его глаз. Если он будет счастлив, я станцую хоть на краю действующего вулкана!»

– Не заглатывай все сразу, Итэр, желудок испортишь, – раздался строгий, но бесконечно заботливый голос.

Тигнари подошел неслышно, неся чашку со свежезаваренным травяным сбором. Длинные зеленые уши лесного стража слегка дернулись, улавливая дыхание Путешественника. Он внимательно оглядел Итэра с ног до головы, словно проверяя на наличие царапин или ядовитых спор.

«Опять не спал полночи, круги под глазами, пульс сбит... — ворчал про себя Тигнари, но его пушистый хвост невольно коснулся бедра Итэра, выражая ласку, которую страж никогда не признал бы вслух. — Вечно он несется спасать всех подряд, совершенно забывая поесть и отдохнуть. Упрямый, несносный мальчишка. Мне следовало бы запереть его в Гандхарве, заставить лежать в постели под моим личным присмотром недели две... поить отварами и никуда не отпускать. Просто чтобы он был в безопасности. Чтобы он был рядом со мной».

– Он прав, Итэр. Пренебрежение здоровьем — это нарушение высшего закона самосохранения, – шагнул из полумрака Сайно.

Головной убор в виде шакала скрывал верхнюю часть его лица, но темно-оранжевые глаза горели суровым, непоколебимым огнем. Генерал махаматра встал по левую руку от Итэра, сложив руки на груди.

«Я выслеживал худших предателей Академии, я вершил суд над безумцами, — глухо стучало в висках Сайно. — Но каждый раз, когда я вижу его, стоящего посреди опасности, мой суд обращается в пепел. Мое копье принадлежит Академии, но моя жизнь... моя жизнь безоговорочно принадлежит ему. Я стану его щитом против любого греха в Тейвате. И если потребуется... я расскажу ему все свои шутки, лишь бы этот золотой свет никогда не омрачался печалью».

– А знаете, почему Путешественник никогда не мерзнет? – абсолютно серьезно произнес Сайно, глядя прямо в глаза Итэру. – Потому что он всегда в центре элементальных реакций.

Повисла гробовая тишина. Тигнари шумно вздохнул и закрыл лицо ладонью. Итэр пару секунд моргал, а затем искренне, звонко рассмеялся.

Сетос, сидевший на перилах неподалеку и подбрасывавший на ладони золотой монетон, весело расхохотался, блеснув ярко-зелеными глазами на смуглом лице.

– Ну и шуточки у тебя, Сайно! – Сетос спрыгнул на доски пола с кошачьей ловкостью и подошел к Итэру, непринужденно закинув руку ему на плечо. – Не слушай их занудство, друг мой. Пустыня научила меня одному: пока солнце светит, надо радоваться пути. Знаешь, Итэр, я исходил пески вдоль и поперек, видел оазисы и древние руины, но самая интересная тайна, с которой я сталкивался... это ты.

«Тайны Храма Молчания меркнут рядом с ним, — размышлял Сетос, вдыхая тепло, исходившее от кожи блондина. — В пустыне мы ценим воду превыше золота. Но для меня самым желанным оазисом стал этот чужеземец. Мне хочется бросить все караваны, увести его в глубь барханов, развести ночной костер и слушать его голос до самого рассвета. Я бы показал ему такие места, о которых не знают даже джинны... только чтобы быть с ним наедине».

– Прошу прощения, но личное пространство — это важная часть этикета, господа!

Лини возник словно из ниоткуда. Фокусник сделал изящный пируэт, взмахнул цилиндром, и в его тонких пальцах вспыхнула алая роза. Он с безупречной улыбкой протянул цветок Итэру, чуть склонив голову. Нарисованная слеза под глазом блеснула в свете фонаря.

– Для главного зрителя моего сердца, – промурлыкал иллюзионист.

«Очередной фокус, очередная маска, — кричало внутри у Лини, пока он глядел в пурпурные отблески взгляда Путешественника. — Я лгу всем: публике, судьям, даже "Отцу". Но перед ним эта маска трещит по швам. Мне не нужны овации оперного театра "Эпиклез". Мне нужно только, чтобы эти золотые глаза смотрели на меня без недоверия. Я готов раскрыть ему все секреты своих трюков, готов отдать ему душу... лишь бы он позволил мне согреть его холодными фонтейнскими ночами».

Позади Лини, наполовину спрятавшись за деревянной бочкой, стоял Фремине. Белокурый водолаз судорожно прижимал к груди заводного пингвина Пера. Его бледные щеки с россыпью веснушек пылали.

«Лини такой смелый... он может подойти и заговорить, — Фремине опустил голову, чувствуя, как сбивается дыхание, словно на предельной глубине под толщей ледяной воды. — А я... я просто водолаз, который прячется на дне моря от людей. Но Итэр... он похож на героя из старых сказок, которые я читал в детстве. Когда он рядом, подводная тьма рассеивается. Мне так страшно сказать глупость, так страшно его расстроить. Но если бы он только попросил... я нырнул бы в самую глубокую впадину Первозданного моря, чтобы достать для него самую красивую ракушку на свете».

Под сенью широкой веранды, скрестив ноги и надвинув на глаза огромную шляпу с вуалью, сидел Скарамучча. Он с презрительным видом крутил в пальцах сорванный лист, но его темно-синие глаза из-под полей шляпы буквально буравили спину Итэра.

«Идиоты. Сборище сентиментальных дураков, — ядовито думал Странник, с силой сжимая лист, пока тот не превратился в кашицу. — Крутятся вокруг него, как мотыльки вокруг костра. Жалкий, наивный Путешественник... думает, что может спасти всех своей дурацкой добротой. Почему он не прогнал меня? Почему каждый раз, когда я язвлю и желаю ему провалиться в Бездну, он просто смотрит на меня с этим всепрощающим, теплым выражением? Ненавижу. Ненавижу эту его косу, эти золотые глаза, эту нелепую манеру совать нос в чужие беды. И больше всего ненавижу себя... за то, что без этого невыносимого света моя пустая кукольная грудь снова начинает казаться мне мертвой ледяной дырой».

– Тебе холодно, Странник? Могу поделиться тулупом! – раздался громкий, открытый голос.

Это был Алёша. Охотник из Снежной в белой толстовке с меховой оторочкой подошел широким шагом, неся на плече увесистый сверток. Его короткие светло-мятные волосы были взъерошены, а желтые глаза лучились северной прямотой и силой. Он подошел прямо к Итэру и с широкой, обезоруживающей улыбкой опустил на его плечи тяжелую, подбитую мягчайшим мехом накидку.

– Держи, парень. Ночи здесь хоть и теплые, но горный воздух коварен. Я таких лис в Стретоморозске добывал — никакой буран не проберет!

– Спасибо, Алёша, но мне правда не холодно... – попытался возразить Итэр, кутаясь в неожиданно уютный мех.

– Носи, носи! – Алёша хлопнул его по плечу своей сильной, мозолистой рукой.

«Какой он ладный, крепкий, хоть и невысокий, — с искренним, чистым восторгом думал охотник, любуясь тем, как золотые волосы контрастируют с белым мехом. — Честный парень. Не юлит, не прячется за чиновничьими словечками, за людей горой стоит — я таких уважаю больше всего на свете. В наших снегах одному не выжить, там нужно плечо к плечу стоять. И ради Итэра я бы на любого медведя с рогатиной пошел, любую бурю грудью встретил. Лишь бы этот парень знал: в суровых землях Снежной у него есть дом и человек, который за него костьми ляжет».

– О, термодинамическая регуляция посредством органических материалов! Прекрасный выбор, хотя с точки зрения энергетической эффективности кинетический обогреватель был бы в разы продуктивнее! – затараторил стоявший рядом Митя.

Молодой ученый Левской энергетической комиссии в своем звездочетском синем плаще с меховым воротником взволнованно жестикулировал. Серебристо-голубые кудри подпрыгивали, крупные фиолетовые глаза за стеклами приборов горели научным азартом. На груди Мити поблескивала стилизованная модель атома.

– Я как раз проводил расчеты спектрального излучения элементальных частиц вокруг Итэра! Вы знали, что показатель плотности энергии в радиусе двух метров от него превышает стандартные нормы в три целых и...

Не успел он договорить, как живой шарф на шее Мити внезапно ожил, туго обвился вокруг его рта и запечатал губы исследователя.

– М-м-мф! – возмущенно замычал Митя, пытаясь оттянуть ткань.

«Шарф, отпусти немедленно, я еще не закончил вывод! — мысленно вопил ученый, краснея до кончиков ушей под взглядом смеющегося Итэра. — Он же на меня смотрит! Этот невероятный, аномальный феномен по имени Итэр... Каждая клетка его тела нарушает законы известной нам физики! Когда он берет меня за руку, у меня все датчики зашкаливают, а в голове начинается цепная реакция, почище взрыва реактора! Я хочу исследовать его вечно... изучать каждый миллиметр его кожи, каждую частицу его энергии, запереться с ним в лаборатории и больше никогда не выпускать в этот несовершенный мир!»

Итэр мягко улыбнулся и осторожно потянул за край живого шарфа, освобождая дыхание ученого:

– Все в порядке, Митя, я с удовольствием послушаю про твои расчеты позже.

Митя шумно выдохнул, глядя на Итэра снизу вверх взглядом, полным благоговения и немой влюбленности.

Чуть в стороне, прислонившись к перилам моста, ведущего к озеру, стоял Иллуги. Капитан «Соловьев Ночного Кошмара» кутался в свою коричнево-серую шубу с оранжевыми камнями на воротнике. На его плече дремала маленькая птица-куувяка — Аэдон. Пушистые серебристо-бежевые волосы Иллуги с бордовыми прядями колыхались от ветра, а шрам на шее, спускающийся к руке, казался бледным в лунном свете.

Его голубовато-серые глаза с едва заметными алыми зрачками неотрывно следили за Итэром. В них не было жажды обладания — лишь бездонная, тихая нежность человека, прошедшего через ад Пепельной скалы и выжившего назло судьбе.

«Я видел, как Дикая Охота пожирает надежду, — пальцы Иллуги сжали ткань рукава. — Я нес на плечах вину за павших братьев, я слушал шепот Бездны, убеждавший меня в моей никчемности. Но когда я встретил тебя, Итэр... этот лед внутри дал трещину. Твое пламя не обжигает. Оно исцеляет».

Капитан светоносцев медленно подошел ближе, мягко ступая сапогами с опущенными голенищами. Красная сережка в его ухе качнулась. Он остановился в шаге от Путешественника, и на губах Иллуги расцвела та самая улыбка, за которой пряталась несгибаемая воля командира.

– Ночь прекрасна, командир золотых ветров, – негромко, бархатным голосом произнес Иллуги, глядя прямо в глаза Итэру. – Мои «Соловьи» привыкли петь во тьме кошмаров, защищая тех, кто не может держать оружие. Но если однажды тебе понадобится отряд, который пойдет за тобой в самую пасть Бездны... просто позови. Мой факел зажжен ради твоего пути.

«Я потерял многих, кого любил, — думал Иллуги, ощущая жар, разгорающийся в собственной груди. — Но тебя я не позволю отнять ни Дикой Охоте, ни времени, ни этому миру. Ты стал моим светом в Нод-Крае. И пока бьется мое сердце, этот соловей будет петь только для тебя».

Итэр оглядел собравшихся.

Перед ним стояли боги и смертные, охотники и ученые, рыцари и бунтари, целители и убийцы. Каждый из них смотрел на него так, словно во всем бескрайнем Тейвате больше не существовало ничего ценного, кроме этого хрупкого золотого юноши с древней печатью странствий в глазах.

– Спасибо вам, – тихо, но так, что услышал каждый, произнес Итэр, прижимая ладонь к груди. – За то, что вы здесь.

В тишине ночи ветер подхватил золотую прядь его челки. И в этот миг каждый из них — от грозного Адепта в вышине до скромного водолаза в тени — сделал неслышный, мысленный вздох, поклявшись самой вечности стать той несокрушимой орбитой, которая сбережет это сияющее солнце навсегда.