Без названия

В Блэквуд-Кроссинг воздух всегда пах одинаково: сырой землей, прелыми листьями и гарью от свалки на южной окраине. Но хуже всего был не запах, а тишина. Она никогда не была настоящей. Стоило выйти за калитку, как тишина начинала гудеть приглушенными голосами за пыльными занавесками, скрипом половиц на чужих верандах и долгими, липкими взглядами, которые местные жители бросали в спину каждому, кто носил фамилию Делвин.

Амина шла по разбитому тротуару, спрятав озябшие ладони в карманы безразмерного серого худи. Ткань висела на ней мешком, скрывая угловатые плечи и плоский живот. Точнее, живот пока еще казался плоским всем остальным, но сама Амина знала: внутри уже теплилась новая жизнь. Семь недель. Крошечная точка, сердцебиение, которое врач в соседнем округе — куда она тайком поехала на автобусе, чтобы никто в городе не узнал, — назвал вполне уверенным.

Она улыбнулась уголком губ, опустив голову. Ветер растрепал темные пряди, бросив их на лицо. В груди разливалось странное, щемящее тепло. Для нее этот ребенок не был случайностью или трагедией. Он был спасением. Чем-то чистым, созданным из них двоих, доказательством того, что их крошечный мирок за высокими заборами старого участка имеет право на будущее.

Но город думал иначе.

У бакалейной лавки мистера Морриса стояли две женщины в выцветших плащах. Завидев Амину, они мгновенно замолчали. Их взгляды, острые и колючие, скользнули по ее ногам в старых кедах, по мешковатой кофте, по мягкому, еще совсем детскому лицу.

– Идет, гляди, – едва слышно, но достаточно громко, чтобы звук долетел до слуха, прошептала старшая, миссис Кларк. – Лицо святое, а повадки материны. Кровь не водица.

Вторая криво усмехнулась, не отводя глаз:

– Да уж, яблочко от яблони. Та тоже до двадцати не дотянула, пока по рукам не пошла. А этот ее… братец… всю жизнь из себя праведника строил, спину гнул, а в доме черт знает что творится. Люди говорят, она от него ни на шаг не отходит. Тьфу, мерзость.

Амина не ускорила шаг. Она даже не вздрогнула. За семнадцать лет она научилась отращивать броню против их шепотков. Когда мать умерла от передозировки в грязной спальне наверху, весь город собрался у забора не для того, чтобы помочь, а чтобы поглазеть на дешевый гроб. Когда отец просто испарился одной дождливой ночью, забрав последние гроши, соседи кивали: мол, так им и надо, порода такая.

Им было плевать, что Доминик в шестнадцать лет бросил школу и начал вкалывать сутками напролет, отмывая бензином въевшуюся в поры грязь, чтобы выкупить старый гараж на углу и прокормить ее. Городу было нужно, чтобы Делвины оставались на дне. И теперь, когда городские кумушки начали складывать два и два, замечая, как Доминик смотрит в землю, когда идет мимо людей, и как Амина держится за его рукав, их праведный гнев стал почти осязаемым.

Она свернула к мастерской. Вывеска над воротами давно покосилась, жестяная крыша тихо дребезжала от порывов осеннего ветра. Изнутри доносился глухой металлический стук гаечного ключа и тихое шипение радиоприемника, настроенного на какую-то унылую блюзовую волну.

Амина толкнула тяжелую боковую дверь и переступила порог.

Запах машинного масла, бензина, холодного железа и дешевого табака окутал ее как родное одеяло. Этот запах всегда ассоциировался у нее с покоем. С Домиником.

Он стоял у поднятого на гидравлическом подъемнике старого пикапа, вытянувшись во весь свой огромный рост. Темная свободная рубашка с засученными до локтей рукавами была покрыта темными пятнами смазки. На крепких жилистых предплечьях чернели замысловатые татуировки, поднимаясь выше, к плечам и темной полосой огибая шею с правой стороны. Коротко остриженные темные волосы с выбритыми висками были всклокочены, на щетине вокруг упрямого подбородка осела металлическая пыль. В левом ухе тускло блеснули серебряные кольца.

Он казался монументальным, высеченным из тяжелого камня, но стоило ему повернуться, как вся эта иллюзия силы рассыпалась. Веки Доминика были темными, тяжелыми, будто он не спал несколько недель подряд. Глаза смотрели сквозь нее с такой застарелой, немой усталостью, что у Амины на мгновение перехватило дыхание.

Доминик опустил руку с ключом, вытирая пальцы ветошью.

– Ты почему не дома? – хрипло спросил он, не подходя ближе. Голос его звучал глухо, как будто каждое слово требовало физических усилий. – В школе опять уроки отменили?

– Я закончила раньше, – Амина подошла ближе, игнорируя холод, исходивший от бетонного пола. Она остановилась в шаге от него, заглядывая снизу вверх. Рядом с его метром девяносто она всегда чувствовала себя крошечной. – Я принесла тебе сэндвичи. Ты утром ничего не ел.

Доминик опустил взгляд на полиэтиленовый пакет в ее руках, затем снова на ее лицо. На его виске дернулась тонкая жилка.

– Не надо было ходить через центр, – тихо произнес он, поворачиваясь обратно к машине. – Знаешь ведь, как они смотрят.

– Пусть смотрят, – легко отозвалась Амина, обходя его и кладя сверток на заваленный инструментами верстак. – Какая разница, Ник? Они всегда смотрели. До того, после того… Какая разница, что они говорят?

– Большая, – оборвал он резче, чем хотел, и тут же поморщился от собственного тона.

Он бросил промасленную тряпку на ящик, опперся ладонями о край капота и низко опустил голову. Широкие плечи напряглись под тонкой тканью рубашки.

Амина подошла сзади. Осторожно, почти несмело, она протянула руку и коснулась его спины, между лопатками. Под ее ладонью мышцы Доминика мгновенно окаменели. Он не оттолкнул ее, но и не повернулся.

– Доминик, – прошептала она, прижимаясь щекой к его плечу, вдыхая знакомый запах табака и пота. – Перестань. Все хорошо.

– Ничего не хорошо, Мина, – глухо отозвался он в пустоту подкапотного пространства. – Вообще ничего.

Она замерла, почувствовав, как внутри шевельнулся знакомый, колючий холодок тревоги. Тот самый, который появлялся каждый раз, когда они оставались наедине в их полупустом доме.

Она любила его. Любила с той всепоглощающей, слепой силой, на которую способна только брошенная всеми сирота, нашедшая в одном человеке и защитника, и бога, и единственную причину дышать. Когда детская привязанность переросла в нечто темное, густое и запретное, Амина не испугалась. Она тянулась к нему, искала его тепла, буквально вымаливала взгляды и прикосновения. И однажды ночью, пьяной от летней духоты и отчаяния, Доминик сломался. Он не выдержал ее слез, ее рук на своей шее, ее шепота о том, что кроме него у нее никого нет.

Но теперь, вспоминая их редкую, почти пугающую близость за закрытыми дверями спальни, Амина все чаще ловила себя на мысли: он делал это не потому, что хотел ее так же сильно. Он уступал ей. Сдавался, как сдается изможденный солдат под непрекращающейся осадой. Чтобы она не плакала. Чтобы не видела, как он сломлен.

Амина сделала глубокий вдох и накрыла ладонью свой живот, прижав худи к телу.

– Я была у врача в Милфорде, – тихо сказала она.

Доминик застыл. Стук капель конденсата, падавших с крыши в жестяное ведро в углу, показался оглушительным.

Медленно, словно преодолевая сопротивление натянутых тросов, он выпрямился и повернулся к ней. Лицо его было белым, как мел, а темные глаза казались провалами в пустоту.

– И? – сорвалось с его сухих губ.

– Все подтвердилось. Срок маленький, но все нормально. Он… он здоров, Ник.

Она ждала. Ждала хотя бы тени облегчения, может быть, слабого подобия улыбки, шага навстречу. Она хотела, чтобы он обнял ее своими тяжелыми, надежными руками и сказал, что они справятся. Что плевать на этот проклятый город, плевать на соседей, закон и пересуды — что они уедут, купят дом у озера, где никто их не знает, и станут настоящей семьей. Настоящей, где ребенок будет окружен любовью, которой у них самих никогда не было.

Но Доминик просто смотрел на нее.

В его взгляде не было злости. В нем было нечто куда более страшное: абсолютная, выжигающая безнадежность. Так смотрят люди, которые изо всех сил пытались выбраться из трясины, карабкались по корням, сдирая ногти в кровь, только чтобы обнаружить, что все это время ползли прямо в самую глубокую яму.

– Ты… ты ведь не рад? – ее голос дрогнул, выдавая всю ту детскую уязвимость, которую она так тщательно прятала на улице. – Скажи честно. Ты ненавидишь это?

Доминик закрыл глаза ладонью, провел пальцами по лицу, оставляя на щеке серую полосу копоти. Когда он снова посмотрел на нее, в его глазах стояли непролитые слезы.

– Амина… господи, – прошептал он, и голос его надломился. – О чем ты говоришь? При чем тут «рад»? Тебе семнадцать лет.

– Через три месяца будет восемнадцать! – горячо перебила она, делая шаг вперед и хватая его за запястье. Его рука была горячей и сухой. – Какая разница, сколько мне лет? Я не маленькая девочка, Ник! Я хочу этого ребенка. Я хочу его от тебя!

– Замолчи, – почти взмолился он, пытаясь мягко, но настойчиво высвободить руку, но она вцепилась мертвой хваткой. – Пожалуйста, замолчи. Ты не понимаешь, что несешь.

– Я все понимаю! Это ты не хочешь видеть! – слезы обожгли ее глаза, но она упрямо не отводила взгляда. – Мы могли бы уехать. Продать гараж, продать этот чертов дом, уехать на побережье, куда угодно! Никто бы не знал. Мы могли бы быть нормальными!

Доминик горько, сухо усмехнулся. В этом звуке было столько яда, направленного на самого себя, что Амине стало физически больно.

– Нормальными? – повторил он тихо. – Ты правда думаешь, что если мы уедем за сотню миль, что-то изменится? Что я перестану быть тем, кто я есть? Что ты… – он запнулся, словно слово застряло в горле костью, – что ты перестанешь быть моей сестрой?

Слово упало между ними, тяжелое и грязное, как кусок битого кирпича.

Амина сжала зубы:

– Мне все равно на эти слова. Мне все равно, кем нас называют. Я люблю тебя. Не как брата. Ты знаешь это.

– Да, знаю, – с бесконечной горечью выдохнул Доминик. – И в этом моя вина. Только моя.

Он наконец вырвал свою руку, но не для того, чтобы уйти, а чтобы в бессилии сжать кулаки. Он подошел к пыльному окну мастерской, выходящему на задний двор, заваленный старыми покрышками и ржавыми кузовами.

– Я всю жизнь… – начал он, и каждое слово давалось ему с трудом, – с двенадцати лет, когда отец впервые оставил нас без еды на три дня, я дал себе слово. Я поклялся, что не стану им. Не стану матерью, которая таскала в дом кого попало и глушила вину шприцем. Не стану уродом, на которого весь город тычет пальцем и говорит: «Вот оно, отребье». Я работал как проклятый, Амина. Я брал двойные смены, чинил чужое дерьмо за копейки, терпел плевки в лицо от каждого второго ублюдка на этой улице. Чтобы у тебя была чистая одежда. Чтобы крыша не текла. Чтобы ты выросла… нормальной. Чистой.

Он повернулся к ней. Его лицо исказила гримаса муки.

– И посмотри на нас теперь. Кем я стал? Кем я сделал тебя?

– Ты ничего не делал! – выкрикнула Амина, чувствуя, как по щекам катятся горячие капли. – Я сама к тебе пришла! Ты забыл? Я просила тебя! Я целовала тебя, пока ты пытался оттолкнуть меня! Это был мой выбор!

– Ты была ребенком! – рявкнул Доминик, и его голос эхом прокатился под высокими металлическими сводами гаража. Он тут же сжался, словно испугавшись собственной громкости, и понизил тон до сдавленного шепота: – А мне было тридцать два. Я должен был выставить тебя за дверь. Должен был отправить к тетке в Огайо, куда угодно, хоть в приют, но не позволить… этому случиться. Но я устал, Мина. Я был такой слабой, жалкой тварью, что позволил этому произойти. Потому что сам задыхался в этом доме.

Он подошел к ней вплотную, нависая своей огромной, сокрушительной фигурой. Но в нем не было угрозы — только колоссальная, давящая тяжесть вины.

– Город прав, – сказал он, глядя ей прямо в глаза, и в его голосе звенел металл абсолютного приговора самому себе. – Они во всем правы. Мы именно такие, какими они нас считали. Гнилые. И этот ребенок… он родится здесь, с нашей кровью, с этим позором, который прилипнет к нему с первой секунды. Ты хочешь для него такой жизни? Ты хочешь, чтобы на него плевали так же, как на нас?

– Нет, – прошептала Амина, задыхаясь от боли. – Мы не позволим. Если мы будем вместе…

– «Вместе»? – Доминик покачал головой. В его взгляде промелькнула тень той странной, болезненной нежности, которая всегда граничила с ужасом. Он поднял руку, его огрубевшие, мозолистые пальцы, пахнущие железом, едва коснулись ее мокрой от слез щеки. Прикосновение было невесомым, словно он боялся обжечься. – Какая семья, Мина? Ты думаешь, можно построить дом на пепелище и сделать вид, что там пахнет розами?

– Я не сделаю аборт, – твердо, с внезапной холодной яростью произнесла она, отступая на полшага назад, разрывая контакт. – Даже не проси.

Доминик опустил руку. Пальцы его бессильно повисли вдоль тела.

– Я не прошу, – устало ответил он. – Я больше ни о чем тебя не прошу.

Он повернулся и снова пошел к верстаку. Движения его стали механическими, лишенными жизни. Он взял ключ, повертел его в руках и положил обратно.

– Иди домой, Амина. Пожалуйста. Мне нужно закончить машину Картера до вечера. Иначе он не заплатит.

– Доминик…

– Иди домой, – повторил он, не оборачиваясь.

Амина постояла еще минуту, глядя на его широкую, согнутую спину, на темные татуировки, казавшиеся в полумраке гаража траурными метками. Она поняла, что больше ничего не добьется сегодня. Стена, которую он выстроил вокруг себя, стала еще толще. Она хотела разрушить ее своей любовью и этой новостью, но вместо этого замуровала их обоих еще глубже.

Она развернулась и пошла к выходу. Дверь захлопнулась за ней с глухим металлическим лязгом.

На улице уже темнело. Осенний холод пробирал до костей. Амина снова засунула руки в карманы и медленно побрела по обочине в сторону их дома. Ветер гнал по асфальту сухие листья. На перекрестке притормозила старая машина соседа, за рулем сидел пожилой мужчина, который медленно, с неприкрытым отвращением окинул ее взглядом, прежде чем нажать на газ и с визгом умчаться вперед.

Амина опустила глаза на свой живот. Сквозь ткань худи она осторожно погладила его ладонью.

– Ничего, – тихо прошептала она в сгущающиеся сумерки, обращаясь к той невидимой искре внутри себя. – Ничего. Он просто устал. Он поймет. Я заставлю его понять.

Но глубоко внутри, под слоем упрямой веры, зашевелился черный, липкий страх. Она вспомнила глаза Доминика — пустые, раздавленные, глаза человека, который сдался задолго до того, как началась битва. И впервые в жизни Амина подумала о том, что, возможно, город был прав. Возможно, некоторые вещи действительно были прокляты с самого начала, и сколько бы любви ты в них ни вкладывал, они все равно оставались тем, чем были: медленно разъедающей все вокруг ржавчиной.