Fh

Подземный мир Японии держался на хребтах четырех чудовищ. «Волк», «Ястреб», «Змей» и «Дракон» делили острова железной хваткой, выжигая территории и ведя бесконечную, леденящую кровь войну. Но даже среди этих хищников «Дракон» стоял на вершине пищевой цепи — древний, безжалостный синдикат, чье влияние просачивалось сквозь правительственные кабинеты, порты и финансовые корпорации.

По негласному кодексу, скрепленному реками крови, детей правящих семей прятали до семнадцати лет. Никто не должен был знать их лиц, имен и слабостей. Стоило клану «Ястреба» или «Змея» выследить наследника противника — и смерть ребенка стала бы самым дешевым из возможных исходов.

Иронично, но именно наследник «Дракона» каждое утро надевал выглаженную форму престижной академии ЮЭЙ.

Оборо Ширакумо был солнцем этой школы. Высокий, улыбчивый, невероятно одаренный и всеми любимый, он казался живым воплощением успеха. Одноклассники восхищались его легким нравом, преподаватели прочили блестящую карьеру в дипломатии или крупном бизнесе. И никто — абсолютно никто за пределами узкого круга посвященных — не догадывался, что по ночам эти же сильные руки хладнокровно вспарывали горло предателям клана. Оборо лично уничтожал перебежчиков вместе с их семьями, не испытывая ни тени сожаления. Жалость в мире Драконов каралась смертью.

Единственным исключением из этого ледяного порядка был Шота Айзава.

Айзава учился на медицинском факультете ЮЭЙ, выбрав самое тяжелое и неблагодарное направление — общую и военно-полевую хирургию. Вечно невыспавшийся, с глубокими тенями под темными глазами и растрепанными черными волосами, он держался особняком. Денег у Шоты не было от слова «совсем». Плата за элитную академию, покупка непомерно дорогих медицинских справочников, аренда крошечной сырой квартиры на окраине — он буквально валился с ног от недоедания и усталости.

А еще он был безнадежно, мучительно влюблен в Ширакумо.

Шота изо всех сил старался похоронить это чувство глубоко внутри. Он прятал взгляд за длинной челкой, отвечал односложно и нарочито сухо, надеясь, что его неловкость примут за обычную мизантропию. Наивный хирург даже не представлял, насколько прозрачным был для Оборо.

Наследник «Дракона» видел каждую вспышку румянца на бледных скулах друга. Он упивался тем, как у Шоты сбивалось дыхание, стоило подойти слишком близко со спины, положить тяжелую ладонь на плечо или шепнуть какую-нибудь глупость прямо в ухо. Оборо это не просто забавляло — в его темной, испорченной мафиозным воспитанием душе зрели совсем иные мысли. Ширакумо хотел запереть этого упрямого, гордого мальчишку в золотой клетке. Заставить просить о большем. Забрать его целиком, сломать независимость и сделать личной собственностью, которой Шота уже бессознательно стал.

Но пока Оборо выжидал. И, чтобы ослабить хватку нищеты на шее любимого человека, предложил ему работу.

– Это боковая ветвь нашей семьи, – небрежно бросил Ширакумо на прошлой неделе, прижимая Шоту к стене в пустом коридоре ЮЭЙ так тесно, что Айзава едва не задохнулся от аромата его дорогого одеколона и табака. – Родители постоянно на закрытых переговорах. Мальчишке шесть лет. Платят неприлично много, график свободный — будешь сидеть с ним по вечерам и в выходные. Идеально под твои лекции по анатомии. Соглашайся, Шота. Ради меня.

Отказать Ширакумо Айзава не смог.

---

Первый рабочий день Шоты в особняке клана начался со странностей.

Поместье боковой ветви «Дракона» находилось в закрытом районе за трехметровым забором и колючей проволокой. Ворота охраняли хмурые мужчины в строгих костюмах, под которыми явно угадывались кобуры с автоматическим оружием. Но пугало не это.

Когда главная экономка, бледная женщина средних лет с нервным тиком, вела Шоту по бесконечным коридорам, слуги и охранники провожали его взглядами, какими обычно провожают смертников на эшафот.

– Предыдущая няня продержалась три часа, – шепотом передал один амбал другому, думая, что Айзава не слышит. – Нашли в ванной, запертой снаружи, со сломанным носом и истерикой. А ту, что была до нее, увезли в хирургию зашивать шею.

Шота лишь нахмурился. Он ожидал увидеть малолетнего монстра, воспитанного в лучших традициях картеля: избалованного, жестокого садиста с манией величия.

Реальность оказалась иной.

В детской комнате, залитой мягким светом, на ковре сидел шестилетний мальчик по имени Рен. Аккуратная челка, большие серые глаза, безупречно чистая шелковая рубашка. Ребенок собирал сложный деревянный конструктор. Когда вошел Айзава, мальчик поднял взгляд, мягко улыбнулся и вежливо поклонился.

– Здравствуйте. Вы мой новый воспитатель? – тоненьким, робким голоском спросил ребенок.

Весь оставшийся вечер прошел в абсолютной тишине и гармонии. Рен без единого каприза съел поданный ужин, вежливо поблагодарил горничную, которая тряслась так, будто подавала тарелку кобре, затем позволил Шоте почитать ему книгу о морских обитателях и ровно в девять вечера послушно лег в постель.

– Спокойной ночи, господин Айзава, – прошептал мальчик, уютно завернувшись в одеяло.

Шота вышел из особняка в глубоком недоумении. На парковке за территорией поместья его уже ждал черный тонированный седан. Стекло опустилось, являя довольное лицо Ширакумо.

– Запрыгивай, Шота, довезу до дома, – весело окликнул Оборо.

Айзава сел на пассажирское сиденье, устало откидываясь на мягкую кожаную спинку. В салоне было тепло, тихо играл джаз.

– Ну, как первый день? – поинтересовался Оборо, плавно выруливая на шоссе. Его взгляд скользнул по шее Шоты, проверяя, нет ли повреждений. – Ты цел. Удивительно.

– Ты надо мной издеваешься? – раздраженно буркнул Шота, массируя переносицу. – Все в этом чертовом доме чокнулись. Охранники смотрят как на покойника, горничные чуть в обморок не падают. Шептались, что этот ребенок — сущий демон, что от него либо бегут в слезах, либо попадают в больницу в луже крови.

– И что оказалось? – с искренним любопытством прищурился Ширакумо.

– Он ангел! – возмутился Айзава, повернувшись к другу. – Спокойный, воспитанный, вежливый мальчик. Ни разу голоса не повысил, всё съел, вовремя лег спать. Откуда эти идиотские слухи?

Оборо на секунду замолчал, а затем расхохотался — громко, раскатисто, откинув голову назад. Его смех заполнил весь салон.

– Ангел? Рен — ангел? – Ширакумо едва сдерживал веселье. На светофоре он резко затормозил, повернулся корпусом к Шоте и, сократив дистанцию до непозволительного минимума, положил ладонь на бедро студента-медика.

Шота мгновенно вспыхнул, чувствуя, как жар приливает к ушам. Пальцы Оборо сквозь грубую ткань джинсов ощущались раскаленным железом.

– Прекрати... – попытался отстраниться Шота, но спина уже уперлась в дверь.

– Знаешь, Шота, – с бархатной хрипотцой произнес Оборо, наклоняясь так близко, что его дыхание обожгло губы Айзавы, – дети клана «Дракон» рождаются хищниками. Может, ты ему просто понравился? Или... он просто притворяется миленьким, чтобы усыпить твою бдительность, а потом вскрыть тебе сонную артерию?

– Чушь не городи, – Шота отвел взгляд, отчаянно пытаясь унять бешено колотящееся сердце. – Я будущий хирург, Ширакумо. Я умею отличать психопатов от нормальных детей. Он просто запуганный, одинокий ребенок.

– Как скажешь, солнце, – усмехнулся Оборо, убирая руку, но в его светлых глазах мелькнул зловещий, предвкушающий огонек. – Посмотрим, что ты скажешь завтра.

---

Следующий день расставил всё по своим кровавым местам.

Шота пришел в поместье сразу после четырех пар по топографической анатомии. Голова гудела, перед глазами плыло от латинских терминов. Войдя в детскую, он застал Рена за письменным столом — мальчик что-то увлеченно рисовал.

– Добрый вечер, Рен, – тихо сказал Шота, проходя вглубь комнаты и снимая пальто. – Как прошел день?

Мальчик не ответил. Он медленно повернулся на стуле. Взгляд шестилетнего ребенка больше не был наивным или робким. В серых глазах застыла ледяная, абсолютно взрослая пустота — взгляд человека, знающего цену чужой жизни и считающего ее равной нулю.

– Мне скучно, Айзава-сан, – ровным, лишенным детских интонаций тоном произнес мальчик.

– Если ты закончил уроки, можем пойти в сад или...

Договорить Шота не успел.

Движение ребенка было смазанным и неестественно быстрым — так двигались натренированные с пеленок убийцы. Рен спрыгнул со стула и в долю секунды оказался перед Шотой. В маленькой детской ручке блеснула хирургическая сталь: тонкий, идеально заточенный скальпель, который мальчик, судя по всему, украл из медицинского чемоданчика Айзавы еще вчера.

Лезвие целило точно в яремную вену. Без колебаний. Без страха.

В приоткрытую дверь детской заглядывали двое телохранителей. Один из них уже потянулся к кобуре, на лице второго застыла гримаса циничного ожидания: сейчас этот тощий студент закричит, зажмет хлещущую кровь и рухнет на ковер, как все предыдущие.

Но Шота Айзава не был обычной няней.

Годы практики на трупах, молниеносные рефлексы будущего хирурга и железная, закаленная бедностью нервная система сработали сами. Шота даже не вскрикнул. Сместив корпус на пару сантиметров вправо — ровно настолько, чтобы сталь рассекла лишь воздух у воротника, — он перехватил тонкое запястье мальчика железным захватом.

Кости шестилетки были хрупкими, но Айзава не стал ломать их. Точечным нажатием пальца на нервный узел он заставил детские пальцы разжаться. Скальпель со звоном упал на паркет.

Телохранители в коридоре замерли, ожидая, что студент либо впадет в ярость, либо рухнет на колени в слезах.

Шота резко дернул мальчика на себя, выбил ногой скальпель в угол комнаты и с грохотом опустился на колени прямо перед застывшим ребенком, держа его за оба плеча. Лицо Айзавы было белее мела, но не от страха — от глухой, бескомпромиссной злости.

– Ты что творишь, придурок мелкий?! – рявкнул Шота так, что стекла в рамах задрожали.

Рен вздрогнул. Впервые за свою короткую жизнь он растерялся. Никто и никогда не кричал на него. Предыдущие няни либо умоляли о пощаде, либо в панике бежали, боясь статуса его семьи. Охранники не смели прикасаться к сыну правящей ветви.

– Ты хоть понимаешь, насколько это опасно?! – не унимался Айзава, свирепо глядя в расширившиеся глаза ребенка. – Если бы я не увернулся, ты бы рассек вену! Человек истекает кровью за три минуты, ты это знаешь?! Ты бы захлебнулся в ней здесь, пока приехала бы скорая! Ты хочешь стать убийцей в шесть лет?! Кто тебе вообще позволил трогать мои инструменты?! Это скальпель, идиот, а не игрушка!

Шота тряхнул его за плечи, тяжело дыша.

– Если у тебя проблемы с агрессией — мы пойдем в спортзал и ты будешь колотить грушу, пока руки не отсохнут! Но если ты еще раз — хоть один гребаный раз! — потянешься к оружию в моем присутствии, я лично запру тебя в этой комнате, отберу все книги, конструкторы и заставлю учить латинскую анатомическую номенклатуру от забора до обеда! Ты меня понял?!

Рен стоял, не шевелясь. Его нижняя губа едва заметно дрогнула. Гордый маленький дракон, которого учили внушать ужас, столкнулся с тем, чего не знал никогда в жизни: с неподдельной, искренней взрослой строгостью. Айзава не боялся его статуса. Айзава не ненавидел его. Он отчитывал его как нашкодившего ребенка, который сунул пальцы в розетку.

– Понял... – еле слышно пискнул Рен.

– Что «понял»? – жестко переспросил Шота, нахмурив брови.

– Я больше не буду... Айзава-сан.

– Марш за стол. Ужинать. И чтобы через десять минут тарелка была пустой, иначе сам будешь мыть посуду на кухне, – отрезал Шота, поднимаясь на ноги и подбирая злополучный скальпель.

Охранники в дверях стояли с открытыми ртами. Один из них медленно перекрестился, хотя мафия обычно не верила в бога.

---

После этого вечера в особняке воцарился странный, сюрреалистичный порядок.

Рен не стал святым. Ни в коем случае. По отношению к охране и прислуге он остался изощренным маленьким садистом: он подкладывал кнопки в обувь телохранителям, подстраивал мелкие замыкания, от которых служанки визжали от страха, и смотрел на весь мир с холодным презрением будущей макушки «Дракона». Слуги по-прежнему молились всем богам, лишь бы не пересекаться с юным господином.

Но с Айзавой мальчик стал совершенно другим.

Шота был единственным неприкасаемым. Стоило черноволосому студенту переступить порог особняка, как Рен бросал любые свои темные забавы. Он молча подходил к Шоте, утыкался носом в его темный свитер и сжимал ткань на боках цепкими пальцами.

Шота вздыхал, ворчал сквозь зубы о том, что дети — это сплошная головная боль, но неизменно опускал тяжелую ладонь на темную макушку мальчика и слегка трепал его волосы.

Когда Айзава садился на диван с толстыми учебниками по хирургии, Рен молча забирался к нему на колени, устраивался поудобнее, прижимаясь щекой к груди студента, и часами слушал монотонный, усталый голос Шоты, заучивающего вслух строение сердечно-сосудистой системы. Мальчик буквально не отходил от него ни на шаг. Если Шота готовил чай — Рен сидел на кухонном столе, болтая ногами. Если Шота засыпал прямо с книгой в руках — мальчик осторожно накрывал его пледом и садился рядом на пол, готовый перегрызть горло любому охраннику, который посмел бы издать хоть один громкий звук и разбудить его няню.

---

В конце недели Ширакумо перехватил Шоту на крыше академии во время обеденного перерыва.

Ветер трепал светлые волосы Оборо. Наследник синдиката вальяжно облокотился на парапет, крутя в пальцах зажигалку. У его ног лежала свежая сводка от службы безопасности клана. Оборо читал отчеты охраны из особняка боковой ветви и до сих пор не мог до конца стереть с лица хищную, темную улыбку.

– Слышал, ты устроил там воспитательный переворот, Шота, – негромко произнес Оборо, когда дверь на крышу скрипнула, впуская Айзаву.

Шота подошел ближе, кутаясь в длинный шарф, и недовольно посмотрел на друга.

– Твой родственник — психованный манипулятор. Но вполне вменяемый, если не потакать его заскокам.

Оборо шагнул навстречу. Он двигался плавно, как крупная кошка. Прежде чем Шота успел среагировать, сильные руки Ширакумо схватили его за талию и рывком прижали к парапету.

– Эй, ты чего!.. – выдохнул Шота, упираясь ладонями в широкую грудь Оборо. Его лицо моментально залило краской от опасной близости.

– Ты поразителен, Шота, – прошептал Оборо, не обращая внимания на слабое сопротивление. Его глаза опасно блестели, зрачки расширились, выдавая дикое, едва сдерживаемое возбуждение. – Рен с трех лет ломал пальцы слугам и травил собак. Он чистокровный хищник. А ты просто наорал на него и заставил есть брокколи. И теперь этот волчонок спит у тебя на коленях, как домашний котенок.

– Он просто ребенок, которому нужны границы, – сдавленно ответил Айзава, пытаясь справиться с дрожью в коленях. Оборо стоял так близко, что тепло его тела прошивало насквозь. – Отпусти меня, Ширакумо. Нас могут увидеть.

– Пусть смотрят, – хмыкнул Оборо.

Его пальцы скользнули вверх по ребрам Шоты, грубовато, собственнически оглаживая талию, и остановились на шее, аккуратно нащупывая пульсирующую вену — то самое место, куда метил скальпель Рена. Оборо провел подушечкой большого пальца по бледной коже, заставляя Айзаву судорожно втянуть воздух сквозь зубы.

– Если бы этот сопляк оставил на тебе хоть одну царапину, Шота, – голос Оборо упал до шепота, в котором прорезалась леденящая сталь настоящего босса якудза, – мне пришлось бы вырезать всю его ветвь до единого человека. Ты ведь понимаешь это?

Шота замер, широко распахнув глаза. В глубине этих серых зрачков наконец мелькнуло понимание. Оборо не шутил. За его солнечной улыбкой и школьной формой скрывался монстр в сотни раз страшнее шестилетнего ребенка с лезвием в руках.

И этот монстр смотрел на Шоту так, словно уже выбрал свою единственную добычу.

– Ты псих, Ширакумо, – тихо, с трудом сглатывая вставший в горле ком, сказал Шота.

Оборо лишь оскалился — красиво, порочно, неотразимо. Он наклонился еще ниже, прижавшись губами к пылающему уху Айзавы, и легко прикусил мочку.

– Возможно, Шота. Но я псих, который платит тебе за работу. И однажды... ты будешь лечить шрамы только мне. А теперь пойдем в класс. У нас совместная лекция.