Новенькие из России

Утренний шум в коллежа Франсуа Дюпон мало чем отличался от любого другого дня. Солнце мягко заливало класс мадам Бюстье, скользя по деревянным партам, освещая золотистые волосы сидящего впереди Адриана и привычную суету на втором ряду. Аля увлечённо листала ленту Ледиблога, что-то эмоционально доказывая Маринетт, а та, подперев щёку ладонью, рассеянно кивала, то и дело бросая украдкой взгляды на спину младшего Агреста.

Чуть дальше, вальяжно откинувшись на спинку стула, Лайла Росси с вкрадчивой улыбкой рассказывала Сабрине и Роуз очередную невероятную небылицу.

– Да, в прошлый раз, когда мы гостили на дипломатическом приёме в Женеве, скрипач из Венского оркестра лично подарил мне канифоль ручной работы, – щебетала итальянка, картинно вздыхая. – Сказал, что у меня удивительно тонкий музыкальный слух…

Хлоя на первом ряду демонстративно закатила глаза и фыркнула, поправляя безупречный жёлтый кардиган. Нино на заднем плане лениво постукивал пальцами по парте, подбирая новый бит в наушниках. Обычный, предсказуемый парижский день.

Ровно до тех пор, пока дверь класса не отворилась, пропуская внутрь мадам Бюстье. Учительница шла не одна: за её спиной послышались шаги – лёгкие, почти бесшумные с одной стороны и чуть более чеканные, глухие – с другой.

– Доброе утро, ребята! – звонкий и мягкий голос преподавательницы мгновенно перекрыл гул. Мадам Бюстье встала около учительской кафедры, сияя приветливой улыбкой. – Прошу тишины и минуточку внимания. Сегодня у нас особенный день. Наш класс пополнился, и я хочу, чтобы вы проявили всё наше знаменитое парижское гостеприимство.

Дверь распахнулась шире, и класс буквально замер.

Первое, что бросилось в глаза абсолютно каждому – от Маринетт до сидевшего в наушниках Кима, – это цвет. Точнее, его полное, слепящее отсутствие в волосах и коже вошедших.

У порога стояли двое. Близнецы. Парень и девушка лет пятнадцати, невысокие, хрупкие на вид, но державшиеся с такой естественной, непринуждённой грацией, словно этот класс был не учебной аудиторией, а сценой. Оба – абсолютные, безупречные альбиносы. Их волосы были не просто светлыми, а чистейшего, снежного оттенка, какой бывает у свежевыпавшего наста в морозный полдень. Тонкая, фарфорово-бледная кожа казалась почти полупрозрачной в лучах утреннего парижского солнца, а глаза… пронзительно-светлые, льдисто-голубые, напоминающие замёрзшие горные озёра.

Они были потрясающе красивы. Но в этой красоте было нечто потустороннее, ломающее привычные парижские стандарты.

– Знакомьтесь, – мягко произнесла мадам Бюстье, жестом приглашая новеньких выйти на середину перед доской. – Тимофей и Елизавета Зверевы. Они совсем недавно переехали к нам из России. Я уверена, что языковой барьер не станет помехой, ведь ребята прекрасно владеют французским, и вы поможете им освоиться в Париже.

По рядам пронёсся сдавленный шорох. Маринетт, как человек, дышащий модой и знающий толк в крое, едва не выронила карандаш из пальцев.

Парень – Тимофей – выглядел как ожившая иллюстрация из люксового каталога авангардного стритвира. На нём была белая хлопковая футболка, поверх которой красовалась наглухо застёгнутая под самое горло олимпийка от «Адидас». Но это был не просто спортивный костюм: Маринетт мгновенно узнала сложнейший крой капсульной, безумно дорогой коллаборации, которую в Париже нельзя было достать даже по предзаказу. Свободные штаны-клёш струились при каждом шаге, идеально ложась на классические чёрные кеды. На тонком носу сидели аккуратные очки в стильной оправе, за стёклами которых прятался холодный блеск голубых глаз. Его короткие белые пряди лежали в лёгком художественном беспорядке. Руки прятались в тканевых митенках без пальцев, но на открытых фалангах и чуть выше запястий виднелись мелкие белесые шрамы, свежие ссадины и желтоватые синяки – следы явно бурного, неугомонного прошлого. На шее покачивался серебряный кулон сложной геометрической формы.

Рядом стояла его сестра, Елизавета. Её длинные снежные волосы частично струились по плечам, а частично были заплетены в сложную систему мелких, дерзких косичек. На ней был лаконичный чёрный топ, дерзкая короткая юбка того же цвета, а сверху наброшен свободный, нарочито объёмный белый вязаный свитер, усыпанный вывязанными чёрными звёздами. На ногах красовались тяжёлые чёрные ботинки из матовой кожи. Ни единой детали от дома Габриэля Агреста, но любой, кто хоть каплю разбирался в зарубежных брендах, понял бы: этот аутфит стоил как половина витрины на Елисейских полях. На её шее висела точная копия кулона брата – половинка одного целого.

Отец близнецов в закрытых кругах считался гением стиля, на голову превосходившим чопорную классику Габриэля, а слава матери-кондитера гремела далеко за пределами их родной страны. Вот только сами Тим и Лиза никогда не придавали этому значения. Для них родители были просто мамой и папой, которые вечно что-то увлечённо чертили за столом или часами спорили о консистенции карамели на кухне.

– Привет всем, – первой заговорила девушка.

Голос Лизы оказался чистым, звонким и удивительно певучим. Она окинула класс широким, внимательным взглядом, и её губы растянулись в улыбке. Но это была не простая дежурная улыбка вежливости: её глаза слегка прищурились, в них плеснуло откровенное лукавство, лисья хитрость и предвкушение чего-то захватывающего. Лиза смотрела на класс так, будто уже видела всех насквозь и выбирала, с кем первым сыграть в увлекательную игру.

– Надеюсь, никто не против хорошей компании, – добавила она, наклонив голову к плечу. – Для друзей – просто Лиза. Обещаю окна зря не бить, если не попросите.

По классу пробежали смешки. Даже Ким ухмыльнулся, оценив подачу.

Но затем заговорил её брат.

– Тимофей. Для людей без лишних формальностей – Тим, – его голос прозвучал низко, бархатисто, но с такой непередаваемой ленцой и саркастичным холодком, что смешки моментально угасли.

И в этот момент Тим поднял глаза от пола и медленно, с полнейшим равнодушием оглядел кабинет.

В ту же секунду по воздуху словно прокатилась ледяная волна. У Маринетт по спине побежали крупные, злые мурашки.

Это не был взгляд застенчивого новенького или высокомерного сноба вроде Хлои. Это был тяжёлый, абсолютно спокойный, непробиваемый взгляд человека, выросшего там, где зима длится полгода, а слабость считается непозволительной роскошью. Глаза Тима не выражали ничего: ни страха, ни интереса, ни злобы. В них сквозило абсолютное, замораживающее «мне всё равно». Казалось, если бы прямо сейчас сквозь стену класса влетел суперзлодей Бражника, этот беловласый парень лишь поправил бы дужку очков и зевнул.

Этот взгляд на генетическом уровне был знаком каждому жителю его родины, но здесь, под мягким парижским небом, среди круассанов и пастельных тонов, он производил эффект рухнувшей на голову сосульки.

Хлоя Буржуа, открывшая было рот, чтобы отпустить едкий комментарий по поводу «слишком широких штанов», вдруг поперхнулась собственным вдохом и тихо опустила глаза на маникюр.

Лайла Росси на секунду потеряла свою фирменную сладкую улыбку: встретившись с Тимом глазами, она ощутила странный, липкий холод в груди. Её привычные манипуляции и выверенная годами фальшь наткнулись на такой гранит безразличия, что все заготовленные фразы застряли в горле.

Даже Адриан, привыкший к оценивающим и холодным взглядам своего отца, невольно выпрямился. В глазах новенького не было жестокости – только колоссальное, почти физически ощутимое внутреннее спокойствие. Словно перед ними стояло живое воплощение магния: стабильное, невозмутимое, но способное вспыхнуть ослепительным пламенем, если тронуть то, что ему дорого.

– Ну что ж… – мадам Бюстье кашлянула в кулак, явно тоже ощутив повисшую в комнате плотную тишину. – Проходите, ребята. Свободные места у нас есть на последней парте. Располагайтесь, доставайте учебники, и мы начнём урок литературы.

– Спасибо, мадам, – отозвалась Лиза, и её звонкий голос мгновенно разбил морок.

Она легко шагнула по проходу между рядами, грациозно покачивая бедрами в такт тяжёлым шагам своих ботинок. Тим пошёл следом – бесшумно, сунув руки в карманы спортивных штанов.

Когда они проходили мимо парты Маринетт, девушка не удержалась и задержала дыхание. От близнецов пахло морозной свежестью, мятой и едва уловимым ароматом качественной бумаги и типографской краски. Маринетт опустила взгляд на руки парня: на костяшках пальцев, выглядывающих из митенок, красовались ровные царапины, словно он совсем недавно лазил по каким-то заборам или натягивал струны.

– Эй, – шепнула Аля, толкнув подругу локтем, едва новенькие поднялись на верхний ряд. – Ты видела его шмотки? Это же тот самый дроп из Берлина! Моя кузина три месяца стояла в онлайн-очереди, чтобы просто попытаться выкупить кепку из этой серии, а у него весь комплект!

– Тс-с, Аля, – шикнула Маринетт, чувствуя, как уши заливает краска. – Дело не только в вещах… Ты видела его глаза? Мне показалось, что у меня сейчас сердце остановится.

– Зато девчонка – огонь, – хмыкнула Аля. – Глазищи хитрющие. Чувствую, с ними скучно не будет.

На последней парте тем временем происходила немая, отточенная годами сцена. Лиза плюхнулась на стул ближе к окну, тут же вытащив из рюкзака массивный блокнот в кожаной обложке с чёрным замочком и пару гелевых ручек. Тим сел рядом, у прохода. Он аккуратно достал толстый альбом для скетчей, положил его на деревянную поверхность, поверх опустил механический карандаш и только потом снял очки, протёр их мягким краем футболки и надел обратно.

Его лицо снова вернулось к привычному выражению вежливой отстранённости.

– Ну и дыра, – негромко, на чистом русском пробормотал Тим, доставая из кармана проводные наушники. – Слишком много солнца. У меня уже сетчатка горит.

Лиза тихо прыснула в кулак, повернувшись к брату:

– Перестань ныть, Тимка. Зато тут тепло. И булочные на каждом углу пахнут так, будто мама всю ночь пекла бриоши.

– У мамы выпечка лучше, – отрезал он, но в его ледяных голубых глазах впервые за всё утро мелькнула едва заметная, мягкая теплота. – И вообще, ты видела ту девицу в оранжевом свитере? Взгляд такой, будто она сейчас начнёт втирать нам про свои связи с масонами.

– Это Лайла, – Лиза стрельнула глазами вниз, где итальянка уже что-то усердно строчила в тетрадке, бросая короткие взгляды через плечо. – Я слышала, как она перед уроком заливала про скрипку. Готова поспорить на твой медиатор, что она даже смычок правильно держать не умеет.

– Спорить на мой любимый медиатор ты будешь, когда научишься настраивать рабочий барабан без моих криков, – парировал Тим, открывая альбом.

Его пальцы в митенках привычно перехватили карандаш. Буквально за пару секунд, несколькими резкими, уверенными штрихами на белоснежной бумаге появился карикатурный набросок: девушка с чересчур длинным носом, запутавшаяся в нотных листах, и парящий над ней скептически настроенный кот в солнцезащитных очках.

Лиза взглянула на рисунок, зажала рот ладонью и мелко затряслась от беззвучного смеха.

– Ты неисправим, Зверев, – прошептала она, доставая черновик их совместного комикса. – Давай сюда, я впишу реплику.

Мадам Бюстье у доски начала рассказывать о творчестве Мольера, класс постепенно погрузился в рабочий ритм. Нино изредка оборачивался назад, явно желая спросить у новенького, что за плеер у него лежит на парте – винтажная модель выглядела слишком круто. Маринетт то и дело косилась на верхний ряд, поражаясь тому, как эти двое умудрялись существовать в собственном, абсолютно изолированном микрокосме.

Они сидели рядом, плечом к плечу. Брат и сестра. Спокойный, язвительный, саркастичный Тим, в чьих движениях читалась скрытая пружина вечной готовности влезть в любую авантюру, и взрывная, искрящаяся Лиза, готовая в любую секунду сорваться с места, если брату вдруг станет здесь неуютно.

Когда прозвенел звонок на перерыв, класс ожил. Лайла, грациозно поднявшись со своего места, развернулась и с самой лучезарной из своих улыбок направилась прямиком к последней парте.

– Привет! – защебетала она, уперев пальчики в край их стола. – Ещё раз добро пожаловать. Я Лайла. Вы знаете, я прошлым летом как раз летала в Москву по приглашению одного известного благотворительного фонда… Там такие милые люди, правда, холодно ужасно!

Лиза медленно подняла голову. Её лисьи глаза сощурились, на губах заиграла предвкушающая улыбка.

– О, правда? – протянула она сладким голосом. – В Москву? И как тебе погода в июле? Медведи на Тверской дорогу уступали?

Лайла чуть заметно запнулась, но быстро вернула самообладание:

– Ну, медведей я, конечно, не видела, но архитектура…

– Понятно, – перебил её Тим.

Он даже не поднял взгляда от альбома. Его карандаш с сухим шелестом выводил тончайшую штриховку на тени нарисованного моста.

– Что «понятно»? – нахмурилась Лайла, начиная терять терпение от такого пренебрежения.

Тим наконец остановился, медленно поднял голову и посмотрел на неё сквозь прозрачные стёкла очков. Тот самый холодный, потусторонний взгляд снова заставил воздух вокруг сгуститься.

– Понятно то, что ты там не была, – произнёс он тихо, без единой эмоции в голосе, словно констатировал прогноз погоды. – В июле в Москве плюс тридцать и асфальт плавится. А благотворительные фонды не оплачивают школьникам бизнес-класс. Лиза, пойдём пройдёмся. Здесь душно.

Он захлопнул альбом, небрежно сунул его под мышку и встал. Лиза спрыгнула со стула следом, бросив на застывшую с приоткрытым ртом Лайлу сияющий, абсолютно победный взгляд.

– Хорошего дня, Лайла, – прощебетала альбиноска, поправляя свитер со звёздами. – Канифоль скрипачу передавай, если встретишь.

Близнецы спустились по ступенькам и вышли в коридор, оставив за собой шлейф морозного воздуха и оглушительную тишину.

Адриан Агрест, наблюдавший за этой сценой от самой двери, тихо хмыкнул себе под нос, прислонившись к косяку.

– Кажется, Плагг, – едва слышно прошептал он, скосив глаза на расстёгнутый карман рубашки, – этот семестр будет намного интереснее, чем я думал.

Из кармана высунулся крошечный чёрный нос, почуявший неладное:

– Не знаю насчёт семестра, парень, но от этого белого веет сыром, который выдерживали в леднике лет двести. Мне он уже нравится.

А за окном шумел Париж, ещё не подозревая, что вместе с двумя беловолосыми подростками в город ворвался настоящий, неукротимый северный ветер.