Реакция наТ\И

Двухэтажный дом, затерянный на окраине частного сектора, никогда не знал тишины. С тех пор как создатель поселил здесь восемь совершенно разных личностей, сошедших с карточных мастей, стены здания ежедневно содрогались от криков, звона разбитой посуды, гула мотоциклетного мотора и философских бесед. Но в этот пасмурный осенний вторник в воздухе зависло нечто совершенно новое, непривычное и переворачивающее привычный уклад с ног на голову.

Поводом стала ты.

Т/И только что исполнилось восемнадцать. Ты стояла на пороге просторной прихожей в промокшем плаще, сжимая в руках ручку небольшого чемодана. Фёдор, который спешно уладил формальности с арендой и твоим временным подселением, уже успел ретироваться, бросив напоследок короткое: «Ребята, ведите себя прилично, она поживет с вами месяц».

Дверь за создателем захлопнулась, оставив тебя наедине с обитателями дома.

В холле воцарилась гробовая тишина. Восемь пар глаз уставились на незнакомку. Ты смущенно убрала за ухо прядь влажных волос, слегка улыбнувшись, и в этот краткий миг в головах парней будто замкнуло электрическую цепь. В тусклом свете коридора, с каплями дождя на фарфоровой коже и мягким, слегка растерянным взглядом, ты выглядела не просто красиво — ты казалась чем-то нереальным для их безумного мира.

Первым оцепенение сбросил червовый король. Ромео мягко оттолкнул замершего рядом Зонтика, поправил воротник своей безупречно выглаженной розовой рубашки и с приторно-сладкой, но невероятно уверенной улыбкой шагнул вперед.

– О, небеса смилостивились над нашей скромной обителью, – протянул он бархатным, вкрадчивым голосом, подходя практически вплотную. Пренебрегая всеми нормами личного пространства, он перехватил твою тонкую ладонь и коснулся губами тыльной стороны пальцев. – Среди бесконечной серости расцвел самый прекрасный бутон. Мое имя Ромео, прелестница. Надеюсь, твое сердце свободно, иначе мне придется вызывать на дуэль любого, кто посмеет на тебя претендовать.

Его взгляд, скользнувший по твоей фигуре, был полон столь явного, собственнического восторга, что у тебя перехватило дыхание. Ромео не умел скрывать аппетита, когда видел истинную красоту, и в его глазах вспыхнул опасный огонек дерзкого желания, заставляющий думать, что этот романтик при первой же возможности перейдет от стихов к куда более решительным действиям.

– Так, руки убрал! – раздался резкий, почти истеричный окрик, и между вами мгновенно вклинился блондин с золотистыми глазами.

Феликс с силой отпихнул своего короля, сияя широкой, лучезарной улыбкой, от которой, впрочем, слегка веяло нездоровым фанатизмом.

– Не обращай на него внимания, он у нас всегда такой озабоченный дурак! – звонко прощебетал червовый валет, хватаясь за твои чемоданы. – Добро пожаловать, Т/И! Я Феликс! Мы станем лучшими друзьями, мы обязаны ими стать! Я покажу тебе весь дом, напеку печенья, мы будем пить какао и радоваться каждому дню! Здесь царит только добро и позитив!

Феликс внезапно резко повернул голову в сторону Ромео, и его лицо на секунду исказилось в такой свирепой, жуткой гримасе ярости, что в прихожей мгновенно похолодало.

– А если кто-то посмеет тебя обидеть или расстроить, – прошипел блондин с леденящей кровь улыбкой, глядя прямо в глаза похолодевшему Ромео, – я лично скормлю его останки дворовым собакам. С добротой в сердце, разумеется!

– Э-э… Феликс, пожалуйста, не кричи… – раздался тихий, дрожащий голос откуда-то из-за вешалки.

Из тени робко выглянул шестой клон. Голубые волосы Зонтика слегка закрывали лицо, а бирюзовые глаза смотрели на тебя с благоговейным ужасом и восхищением. Он нервно сжимал край своего шарфа, переминаясь с ноги на ногу. Когда ты поймала его взгляд и приветливо кивнула, трефовый валет густо покраснел до самых кончиков ушей, испуганно ойкнул и едва не выронил кружку с ромашковым чаем, которую судорожно прижимал к груди.

– Прости… Я просто… не ожидал, что ты… такая… – пробормотал Зонтик, готовый заплакать от нахлынувшего смущения, и поспешил спрятаться за широкую спину Куромаку.

Второй клон стоял неподвижно, сложив руки на груди. Серый пиджак, идеально прямая осанка и блеск стекол строгих очков делали его похожим на университетского профессора, волею судеб оказавшегося в сумасшедшем доме. Куромаку смерил тебя оценивающим взглядом с макушки до мысков промокших ботинок.

– Прекратите этот балаган, – отчеканил он ровным, лишенным эмоций голосом, хотя под его холодным тоном скрывалось бешеное биение пульса, которое он тщетно пытался скрыть. – Вероятность того, что появление девятого человека в доме дестабилизирует наш и без того хрупкий порядок, составляет девяносто девять целых и девять десятых процента. Однако, Т/И, поскольку решение создателя неоспоримо, нам придется сосуществовать рационально.

Куромаку поправил очки указательным пальцем и сделал шаг навстречу, протягивая тебе увесистую тетрадь в твердом переплете.

– Здесь расписание дежурств, правила пользования санузлом и пожарный регламент. И еще одно: если я замечу, что ты праздно проводишь время или отвлекаешь клонов от обязанностей, я лично посажу тебя за повторение углубленного курса алгебры и математического анализа. Начнем с интегралов. И не смотри на меня так. В слезах нет никакой логики, только потеря влаги.

– Ой, да завали ты свою пасть, зубрила серая! – послышался ехидный, скрипучий голос с лестничной площадки второго этажа.

Там, перегнувшись через перила, стоял пятый клон. Зеленые кудрявые волосы торчали во все стороны, а за непроницаемыми стеклами спиральных зеленых очков играли злорадные искры. Вару держал в руках пластиковое ведро, из которого подозрительно пахло едкой зеленой нитроэмалью.

– Че за цыпочку нам подкинули? – заржал Вару, лениво покачивая ведро над твоей головой. – Слышь, новенькая, у нас тут традиция! Боевое крещение краской! Сейчас мы сделаем из тебя нормального человека, а то больно правильная стоишь, аж тошнит, бля!

– Вару, прекрати немедленно! – взвизгнул Зонтик, вжимаясь в стену.

– Попробуй только вылить, кусок идиота, и я эту банку тебе в глотку утрамбую! – внезапно рявкнул густой, хриплый бас прямо из дверного проема задней террасы.

Все замерли. В коридор вошел Пиковый Король.

Высокий, широкоплечий, в тяжелой кожаной куртке, пропахшей машинным маслом и бензином, Пик выглядел внушительно и угрожающе. Волосы торчали двумя острыми рогами, а желтые хищные глаза метали молнии. Он только что вернулся из гаража, где возился со своим питбайком, и его пальцы были испачканы мазутом.

Пик бросил на пол шлем, от которого эхом разнесся глухой стук, и сплюнул.

– Заткнитесь все нахрен, башка трещит от вашего визга, – процедил он сквозь зубы.

Но стоило его взгляду зацепиться за тебя, как Пик осекся. Ругательство застряло у него в горле. Он замер, медленно скользя тяжелым, давящим взглядом по твоему лицу. В его глазах вспыхнуло что-то дикое, первобытное и непривычно растерянное. Восемнадцатилетняя девчонка выглядела такой хрупкой на фоне этого дурдома, что внутри у лидера пиковой масти что-то глухо оборвалось. Сжав кулаки так, что побелели костяшки, Пик резко отвернулся, маскируя внезапно накатившее смущение за привычной агрессией.

– Еще одна обуза на нашу шею, – буркнул он куда-то в сторону. – Не попадайся мне под колеса, ясно? И в гараж не суйся, переломаю ноги.

Несмотря на грубые слова, его голос дрогнул, и он поспешно ушел на кухню, хлопнув дверью с такой силой, что зазвенели стекла.

Вару тем временем отвлекся на появление лидера, оступился на ступеньке, выругался трехэтажным матом и с грохотом уронил ведро прямо на свои кеды. Густая зеленая краска залила ступени.

– Сука! Блять! – заорал Вару, прыгая на одной ноге. – Мои шузы! Это всё из-за тебя, новенькая! Глазастая больно!

В этот момент воздух в гостиной наполнился сладковатым ароматом жасмина и сандала. Мягко и бесшумно, паря в нескольких сантиметрах над полом на полупрозрачном дымчатом облаке, в холл выплыл Данте. Красноволосый бубновый король держал в руках фарфоровую пиалу, от которой поднимался тонкий пар. Лицо его выражало абсолютное, неземное спокойствие.

– Истинная красота подобна цветку лотоса, распускающемуся среди мутных вод житейской суеты, – нараспев произнес Данте, плавно приземляясь и грациозно спрыгивая с облака. – Приветствую тебя, путник. Тот, кто спешит с суждениями, рискует ошпарить язык горячим чаем. Не бойся шума этого дома, ибо величайшая тишина рождается внутри нас.

Он протянул тебе пиалу, и его глубокие темные глаза на мгновение выдали то, что философ пытался скрыть за восточной мудростью: легкую, почти благоговейную дрожь. Его сердце, привыкшее к размеренному ритму медитаций, сейчас колотилось со скоростью горного ручья.

Из-за спины Данте тут же вынырнуло любопытное лицо с длинными эльфийскими ушками и копной каштановых волос. Габриэль уставился на тебя круглыми, искренними глазами, склонив голову набок сперва влево, потом вправо.

– А кто это? Это человек? Она настоящая? Почему у нее такие глаза? Это потому что на улице дождь? А почему дождь мокрый? – засыпал он вопросами, подходя ближе и трогая кончиками пальцев край твоего мокрого рукава. – Ты будешь жить здесь? А почему у тебя чемодан маленький? Если чемодан маленький, значит ли это, что ты останешься ненадолго? А почему у меня так странно щекочет в груди, когда я смотрю на тебя? Это болезнь? Мы все умрем?

– Никто не умрет, Габриэль, отойди от дамы, ты ее пугаешь! – Ромео снова попытался подобраться ближе, элегантно отодвигая валета бубен. – Позволь мне проводить тебя в твою комнату, Т/И. Я покажу тебе самые укромные уголки нашего дома… где нам никто не помешает насладиться беседой.

– Ромео! – рявкнул Феликс, и его рука сжалась на ручке твоего чемодана с такой силой, что пластик жалобно хрустнул. – Я сказал: отойди! Я сам ее провожу! Я хозяин этого этажа, я отвечаю за комфорт! Если ты сделаешь хоть шаг в ее сторону с этими своими грязными намеками, я засуну твой дурацкий парфюм тебе в…

– Выражения! – вмешался Куромаку, поправляя очки и вставая между червовыми. – Т/И нуждается в отдыхе и сухой одежде, что снизит риск простудных заболеваний на восемьдесят семь процентов. Любые эмоциональные разборки нерациональны. Комната на втором этаже, направо. Расписание дежурств выучить к утру, иначе завтра весь день посвятишь тригонометрии.

– Да пошли вы все нахер со своей заботой! – донесся из кухни злой голос Пика, сопровождаемый громким стуком кружки об стол. – Раскудахтались, петухи! Пусть идет куда хочет!

Ты стояла посреди этого хаоса, чувствуя, как щеки заливает румянец. Они были невыносимыми, шумными, странными и пугающими, но в каждом из них сквозило нечто такое, от чего внутри разливалось приятное, щемящее тепло.

Прошло несколько дней. Твое присутствие в доме изменило всё, хотя вслух в этом никто бы не признался под дулом пистолета.

Каждое утро превратилось в негласное поле битвы.

Куромаку, который раньше едва удостаивал остальных парой сухих фраз за завтраком, теперь неизменно спускался к столу ровно в восемь утра. Он приносил свежие газеты и невзначай подсовывал тебе интересные статьи, делая вид, что просто «повышает твой культурный уровень». Когда ты сидела на диване с книгой, он садился напротив, уткнувшись в отчеты, но стоило тебе поднять глаза, как серый кардинал тут же поспешно отводил взгляд, краснея кончиками ушей и нервно поправляя очки.

– Т/И, твоя осанка искривлена на двенадцать градусов, – строго замечал он, чтобы скрыть смущение. – Это вредно для позвоночника. Сядь ровнее. И… если тебе непонятен этот параграф по истории, я могу объяснить. Чисто из педагогических соображений.

Зонтик проявлял свои чувства иначе. Каждое утро ты находила возле своей двери чашку горячего чая с мятой и маленькие акварельные рисунки, на которых были изображены то нежные цветы, то капли дождя на стекле. Когда вы сталкивались в узком коридоре, трефовый валет замирал, словно испуганный олененок, лепетал что-то несвязное, но если тебе было грустно, он молча садился рядом на пол, робко касаясь твоих пальцев своими холодными ладонями, и в его глазах читалась такая преданность, на которую способны только самые чистые души.

Вару не унимался, но его розыгрыши странным образом трансформировались. Вместо ведер с краской над твоей дверью теперь оказывались подвешенные охапки полевых цветов — правда, перевязанные колючей проволокой, «чтоб жизнь медом не казалась». Он продолжал дерзить, материться и отпускать сальные шуточки, но стоило Ромео подойти к тебе ближе положенного, как под ногами червового короля совершенно «случайно» оказывалась мыльная лужа или рассыпанные канцелярские кнопки.

– Че пялишься, мелкая? – огрызался Вару, когда ты ловила его за очередным мелким хулиганством, направленным на твою защиту. Зеленые очки скрывали его взгляд, но уши предательски пылали. – Я просто развлекаюсь, поняла? Много чести — ради тебя стараться! И вообще, иди нахрен, не мешай мне деградировать!

Ромео, впрочем, не сдавался. Червовый король вел настоящую осаду. Он осыпал тебя комплиментами, читал сонеты на французском, дарил шоколад, который тайком покупал в кондитерской за углом. Но в его романтике всё отчетливее сквозила опасная, животная страсть. Порой, встречая тебя в полутемной библиотеке, он прижимал тебя к книжному шкафу, нависая всем телом, и его дыхание обжигало твою шею.

– Ты сводишь меня с ума, моя королева, – шептал он, и его пальцы сжимали твою талию чуть крепче, чем позволяли приличия. – Рано или поздно ты растаешь в моих объятиях. Я умею быть терпеливым, но даже у моего терпения есть предел…

Обычно в этот момент в дверях материализовался Феликс.

– Ромео, отойди от нее на три метра, – с ледяным спокойствием произносил блондин, сжимая в руке тяжелую чугунную сковороду. Глаза червового валета в такие моменты темнели, теряя весь свой солнечный свет. – Я считаю до одного. Один.

Ромео поспешно отступал, театрально вздыхая и поправляя манжеты, а Феликс тут же оборачивался к тебе, мгновенно преображаясь в самого милого и заботливого мальчика на свете.

– Т/И, солнышко, ты не голодна? Я испек шарлотку! Только для тебя, с корицей, как ты любишь! Пойдем на кухню, я налью тебе молока!

Данте и Габриэль заняли позицию созерцателей, но их внимание было не менее ощутимым. Первый медитировал исключительно в той комнате, где находилась ты, зависая на своем облаке под самым потолком. Он угощал тебя редкими сортами чая и сыпал афоризмами, в которых через слово звучали намеки на гармонию двух душ. А Габриэль хвостиком ходил за тобой по пятам, дергая за край кофты и задавая сотни вопросов обо всем на свете: о твоем детстве, о любимом цвете, о том, почему люди целуются и правда ли, что от поцелуев кружится голова.

– А если я тебя поцелую, у меня закружится голова? – наивно спросил он однажды вечером, когда вы сидели на крыльце. – А у тебя? А это больно? А почему Данте говорит, что любовь — это пожар, если в груди просто тепло?

Пик на подобные сцены лишь злобно сплевывал и уходил к своему мотоциклу.

Но именно Пик стал твоей негласной тенью. Лидер пиковой масти не умел говорить красивых слов, его лексикон состоял из сарказма, рычания и отборной брани. Но когда на улице начинался дождь, а ты возвращалась из магазина, на мокрой дороге внезапно раздавался оглушительный рев мотора. Питбайк с визгом тормозил прямо перед тобой, поднимая брызги гравия.

– Садись, блять, – хмуро бросал Пик, не глядя на тебя и протягивая свой запасной шлем. – Промокнешь нахрен, потом сопли распустишь, а мне твой вой слушать. Живо, я сказал.

Ты садилась позади него, обхватывая руками его широкую, твердую талию, чувствуя сквозь кожаную куртку жар его тела. Пик в этот момент глухо выдыхал, давал газ, и мотоцикл срывался с места. Он вел аккуратнее, чем обычно, избегая резких кочек, а когда ты невольно прижималась к его спине крепче от страха скорости, под шлемом на его суровом лице появлялась кривая, скрытая от всего мира усмешка.

Никто из них не признавался.

Они ревновали тебя друг к другу до белого каления, до сломанных стульев, до угроз учебниками высшей математики и потасовок в коридорах. Они сходили с ума, каждый по-своему переживая это новое, разрывающее карточные шаблоны чувство.

Для них ты была не просто восемнадцатилетней соседкой. Ты стала центром их маленькой вселенной, девятым элементом, без которого этот дом больше никогда не смог бы существовать. И каждый из восьми клонов втайне ждал момента, когда маски окончательно падут, и борьба за твое сердце выйдет из тени недомолвок на свет открытой войны.