Всё в порядке, ребята

В комнате Баттерса пахло лавандовым освежителем воздуха и пылью, осевшей на идеальных, выровненных по линейке корешках детских энциклопедий. В этом доме вообще всё было слишком правильным. Углы ковров должны были строго совпадать с плинтусом, покрывало на кровати не имело права сморщиться даже на миллиметр, а самому Леопольду полагалось быть послушным, тихим и бесконечно благодарным за то, что ему вообще позволяют дышать этим лавандовым воздухом.

– Ты наказан, Леопольд! – голос отца до сих пор звенел в ушах, хотя дверь захлопнулась уже полчаса назад.

Причина на этот раз была почти поэтичной: Баттерс забыл вытереть капли воды с металлического крана в ванной. Из-за этого, по словам Стивена Стотча, кран мог потускнеть, что неминуемо привело бы к распаду семейных ценностей, хаосу и позору на всю улицу. Мама лишь скорбно поджала губы, промокнула сухие глаза платочком и прошептала, что они с папой стараются изо всех сил, но Леопольд, кажется, просто хочет свести их в могилу.

Баттерс стоял посреди комнаты, сцепив пальцы в замок перед грудью. На его круглом лице привычно сияла широкая, прилежная улыбка.

– Ничего страшного, – тихо прошептал он сам себе в пустоту. – Всё в порядке. Папа просто устал на работе, а мама очень чувствительная. Я сам виноват, да, сэр. В следующий раз я насухо вытру кран три раза. Или четыре.

Улыбка была надежной броней. Баттерс надевал её каждое утро вместе с голубой жилеткой. Если ты улыбаешься, взрослые реже бьют по щекам или запирают в чулане. Если ты улыбаешься, одноклассники, возможно, решат, что тебе не больно, когда они швыряют твой портфель в мусорный бак или заставляют есть кошачий корм за школой. Если ты улыбаешься, мир вокруг кажется чуточку менее страшным, даже когда внутри всё сжимается в ледяной, тугой комок.

Правда, в последнее время броня давала трещины. Иногда по ночам Баттерс просыпался оттого, что его подушка была насквозь мокрой, хотя он даже не помнил, как начинал плакать.

Утром следующего дня школьный двор встретил его обычным серым колорадским холодом. Снег под ногами противно скрипел, смешанный с дорожной солью и песком.

Эрик Картман, как обычно, разрабатывал грандиозный и абсолютно бессмысленный план, суть которого сводилась к тому, что Баттерс должен был сделать всю грязную работу, а потом, скорее всего, получить за это по шее от директора Виктории.

– Короче, Баттерс, ты просто залезаешь в котельную и привязываешь петарду к трубе отопления, – вещал Картман, энергично размахивая пухлыми руками в красных варежках. – Когда она рванёт, уроки отменят, и мы сможем пойти играть в приставку.

– Но, Эрик, – робко попытался возразить Баттерс, стараясь не потерять свою дежурную улыбку, – если меня поймают, папа посадит меня под домашний арест до конца моих дней. Он сказал, что в следующий раз вообще снимет дверь с петель и оставит меня без ужина на месяц!

– Заткнись, Баттерс, твои проблемы никого не волнуют, – фыркнул Стэн, не отрывая взгляда от телефона.

– Да, прекрати ныть, чувак, просто сделай это, – бросил Кайл и отвернулся.

Баттерс покорно опустил плечи. Уголки его губ дрогнули, но всё-таки удержались в вежливом полукруге.

– Ну… ладно. Если вы считаете, что это сработает, ребята. Я просто подумал, что…

– Никто не спрашивал, что ты подумал, мешок с дерьмом, – отрезал Картман и зашагал к дверям школы. – Живо за мной.

Но план накрылся медным тазом в ту же секунду, когда из-за угла показался мистер Маки. Картман, Стэн и Кайл испарились со скоростью света, оставив Баттерса стоять посреди сугроба с ржавой связкой ключей от подвала, которую Картман успел всунуть ему в руки.

Баттерс зажмурился, ожидая крика, позора и неминуемого звонка родителям.

Вдруг кто-то сильно дернул его за капюшон куртки назад, в тень между школьной пристройкой и мусорным контейнером. Баттерс плюхнулся на колени в рыхлый снег, едва не вскрикнув, но чужая рука в потрепанной рыжей варежке быстро и негрубо зажала ему рот.

Мистер Маки просеменил мимо, бормоча себе под нос что-то про наркотики и сквозняки, и скрылся за тяжелой металлической дверью.

– Мпф-ф… – попытался сказать Баттерс.

Рука исчезла. Баттерс поднял глаза и увидел перед собой Кенни Маккормика.

Кенни сидел на корточках рядом, по уши закутанный в свою неизменную оранжевую парку. Из глубины капюшона блестели два светлых глаза, а шнурки были затянуты так туго, что виднелся лишь кончик обветренного носа. От него пахло дешёвым стиральным порошком, сигаретным дымом (наверняка от родителей) и подгоревшими тостами.

– Блин, Баттерс, ты совсем идиот? – глухо, сквозь плотную ткань, пробормотал Кенни.

– Ох, привет, Кенни, – Баттерс торопливо отряхнул колени, натягивая самую искреннюю из своих улыбок. – Спасибо тебе большое! Ты настоящий спаситель. Я уж думал, мне крышка. Хе-хе, представляешь, что бы папа со мной сделал? Наверное, заставил бы спать в гараже на мешках с цементом!

Баттерс нервно хихикнул, ожидая, что Кенни сейчас, как и все остальные, толкнет его в плечо, назовет придурком или просто уйдет, не дослушав. Но Кенни не двинулся с места. Он продолжал смотреть на Баттерса снизу вверх, и в этом взгляде не было привычной для школьного двора злобы или презрения. Там было что-то странное. Усталое, немного колючее, но… внимательное.

– Твой старик – полный мудак, – совершенно спокойно и отчетливо выдал Кенни из-под капюшона.

Улыбка Баттерса на мгновение заледенела.

– Ой, ну что ты, Кенни! Он просто хочет, чтобы я вырос хорошим человеком. Понимаешь, дисциплина – это важно. Вот я сегодня утром… я забыл про кран. Вода капала, кап-кап, прямо на металл. Папа сказал, что металл плачет от моей безответственности! Разве это не забавно звучит? «Металл плачет»! Как будто он живой и ему грустно!

Баттерс снова выдавил смешок. Это была его лучшая шутка за утро, хотя горло почему-то перехватило горечью. Он ждал обычной реакции: «Заткнись, Баттерс».

Кенни замер. Потом шнурки на его капюшоне дрогнули. Плечи в оранжевой куртке затряслись, и из глубины парки донеслось тихое, хриплое, искреннее фырканье. Через секунду Кенни уже хохотал во весь голос – глухо, сквозь ткань, но так заразительно, что согнулся пополам и уперся руками в колени.

– Металл… ха-ха… плачет, блядь! – сквозь смех выдавил Кенни, всхлипывая. – Твой папаша реально с приветом, чувак! Металл плачет! Это ж надо такое высрать!

Баттерс остолбенел. Его глаза распахнулись так широко, что в них защемило от морозного воздуха.

Кто-то смеялся. Не над тем, как Баттерс упал в лужу. Не над тем, как его вырвало на сцене в начальных классах. Не над тем, какой он жалкий маменькин сынок. Кто-то смеялся над его словами. Вместе с ним.

– Ну… да, – неуверенно пробормотал Баттерс, и его улыбка внезапно перестала быть пластмассовой. Она стала растерянной, маленькой, но настоящей. – Я и сам подумал, что это глупость какая-то. Кран ведь железный, у него даже глаз нету, чем ему плакать?

Кенни наконец перестал смеяться, вытер рукавом слезы, выступившие от хохота в уголках глаз, и поднялся на ноги.

– Пошли отсюда, – сказал он, махнув рукой в сторону школьных ворот. – Первый урок уже начался. Если мы сейчас войдем, мистер Гаррисон заставит нас слушать его бред про бывших мужей.

– Прогулять? – Баттерс испуганно округлил глаза. – Но ведь меня нака…

– Да похуй, – бросил Кенни, уже перелезая через низкую школьную ограду. – Скажешь, что тебя похитили инопланетяне. Или что кран пришел за тобой, чтобы отомстить. Погнали, я знаю, где можно посидеть.

И Баттерс, сам от себя не ожидая такой дерзости, полез следом.

Они сидели на задворках старого железнодорожного депо, забравшись в брошенный товарный вагон. Ветер свистел в щелях деревянных стен, но внутри было на удивление сухо. Кенни где-то раздобыл пачку наполовину раскрошенного печенья сомнительного срока годности и щедро высыпал половину Баттерсу прямо в ладони.

– Держи, – сказал Кенни.

– Спасибо, Кенни. А… тебе самому хватит? У тебя ведь дома, ну… не всегда много еды, да?

Баттерс тут же прикусил язык, испугавшись, что обидел его. Все знали, что семья Маккормиков живет за чертой бедности, и Картман не упускал случая над этим поиздеваться. Но Кенни лишь пожал плечами, стянул капюшон назад – редкий, почти интимный жест с его стороны – и растрепал свои светлые, вечно спутанные волосы.

– Привык, – коротко ответил он. Лицо у Кенни было худым, с бледными веснушками и крошечной ссадиной возле губы, но в глазах светилась удивительная, спокойная сила. – Зато у нас никто не орет из-за немытых кранов. Моему старику вообще по барабану, есть в доме кран или его спиздили бомжи. Лишь бы пиво было в холодильнике.

– Наверное, это тоже плохо, – тихо заметил Баттерс, глядя на крошки печенья в своих руках. – Когда родителям совсем всё равно.

– Дерьмово, – согласился Кенни, закинув в рот печенье. – Но когда тебя контролируют каждую секунду – дерьмовее в сто раз. Ты почему им ничего не скажешь?

– Кому? Папе с мамой? – Баттерс нервно сглотнул. – Ты что! Папа говорит, что непослушные дети попадают в ад. Или в военную академию. Я очень боюсь военной академии, Кенни. Говорят, там бреют налысо и заставляют есть землю!

Кенни посмотрел на него, и в его взгляде мелькнула тень той недетской тяжести, которую он обычно прятал за маской школьного пошляка и сорвиголовы.

– Никуда ты не попадешь. Ты нормальный пацан, Баттерс. Просто… слишком мягкий. Тебя все шпыняют, потому что знают, что ты не дашь сдачи. Картман на тебе верхом ездит.

– Эрик мой друг, – привычно завел свою шарманку Баттерс, но голос его дрогнул.

– Картман – кусок жирного говна, – отрезал Кенни без всякой злобы, как констатируют факт погоды. – Он тебе не друг. Стэн и Кайл – нормальные, но им на всех насрать, кроме самих себя. А Картман просто пользуется тобой. Не будь ты таким удобным, он бы о тебе и не вспомнил.

Слова Кенни упали тяжело, как камни. Баттерс опустил голову. Улыбка наконец полностью сползла с его лица, обнажив то, что он так старательно прятал все эти годы: бесконечную, давящую тоску и одиночество. Ему было десять лет, и у него не было ни одного человека на всем белом свете, которому было бы не все равно, существует ли Леопольд Стотч на самом деле или он просто декорация в чужих жизнях.

– Я знаю, – еле слышно произнес Баттерс. В темноте вагона его голос звучал совсем по-детски, тонко и жалобно. – Я всё знаю, Кенни. Я знаю, что надо мной смеются. Знаю, что я глупый. Но если я перестану улыбаться… если я начну злиться… мне кажется, меня просто никто не станет терпеть. Меня выгонят из дома, а в школе со мной даже Картман разговаривать не будет. Я просто… останусь совсем один.

Слеза, горячая и тяжелая, сорвалась с его ресниц и упала на ладонь, размочив крошку печенья. Баттерс испуганно замер и торопливо вытер щёку рукавом.

– Ой, простите… Извини, Кенни. Я не хотел раскисать. Это глупо. Мальчики не плачут, папа всегда говорит…

Договорить он не успел.

Кенни придвинулся ближе и крепко, без лишних церемоний, обхватил его за плечи одной рукой, прижав к своему боку. От старой куртки Кенни исходило удивительное тепло.

– Заткнись, Баттерс, – негромко, но очень твердо сказал Кенни. – Хватит извиняться за то, что ты живой. Твой папаша – психопат, Картман – урод, а плакать – это нормально, ясно тебе? Я вот умираю иногда, и то не извиняюсь ни перед кем.

Баттерс шмыгнул носом, не совсем поняв шутку про «умираю», но тепло чужого плеча подействовало лучше любого успокоительного. Он несмело привалился к Кенни, чувствуя, как напряжение, сковывавшее мышцы последние несколько месяцев, медленно отпускает.

– Ты правда думаешь, что я нормальный? – спросил он шепотом.

– Я думаю, ты самый нормальный из всех нас, придурков, – ответил Кенни, снова натягивая капюшон на голову и затягивая шнурки. – И шутка про плачущий кран была реально смешной.

Они просидели в товарном вагоне до самого вечера.

Они не говорили о великих вещах. Баттерс рассказывал о том, как однажды нашел в саду жука, похожего на Наполеона, и Кенни снова хрипло смеялся, поддакивая и придумывая для жука военные походы против соседских кошек. Кенни рассказывал совершенно дикие, неприличные истории о своих родственниках, от которых Баттерс то краснел до кончиков ушей, то зажимал рот руками, чтобы не закричать от хохота.

Оказалось, что Кенни умеет слушать. По-настоящему. Он не перебивал, не закатывал глаза, не зевал и не искал повода свалить. Когда Баттерс говорил, Кенни смотрел прямо на него, и Баттерс впервые в жизни чувствовал, что его слова имеют вес. Что он не пустое место.

Когда сгустились сумерки, они пошли обратно к жилым кварталам. Мороз крепчал, фонари вдоль улицы зажглись тусклым желтым светом.

У перекрестка, ведущего к идеальному, чисто выметенному дому Стотчей, они остановились.

– Ну… вот я и пришел, – Баттерс переминался с ноги на ногу, пряча нос в шарф. В окнах его дома горел строгий, холодный свет. Папа наверняка уже стоял в прихожей, глядя на наручные часы. Наказание будет ужасным. Наверное, две недели без телевизора и генеральная уборка чердака зубной щеткой.

Но странное дело: сейчас, стоя рядом с Кенни, Баттерс не чувствовал привычного парализующего ужаса. Внутри него, под голубой жилеткой, тлел маленький огонек. Огонек, который зажег смех из-под оранжевого капюшона.

– Если твой старик начнет распускать руки, – вдруг глухо сказал Кенни, засунув руки глубоко в карманы, – скажи мне. Понял?

Баттерс удивленно моргнул.

– А… а что ты сделаешь?

– Насру ему под дверь, – абсолютно серьезно ответил Кенни. – Или подожгу его гребаный почтовый ящик. Короче, разберусь. Ты не один, чувак. Запомни это.

Баттерс замер. Сердце в груди сделало кульбит, подкатило к самому горлу и забилось часто-часто, разливая по телу невероятное, незнакомое чувство безопасности. Настоящей безопасности, а не той фальшивки, которую продавали ему родители под видом «порядка».

– Спасибо, Кенни, – тихо сказал Баттерс. На этот раз его улыбка была широкой, открытой и совершенно свободной от страха. – Ты лучший друг на свете.

Кенни хмыкнул, неловко переступил с ноги на ногу и отвернулся, пряча глаза в тени капюшона, но Баттерс успел заметить, как кончики его ушей порозовели – и явно не от мороза.

– Иди уже, – пробормотал Кенни, слегка толкнув его кулаком в плечо. – А то твой плачущий кран затопит к чертям весь дом.

Баттерс весело фыркнул и побежал по дорожке к крыльцу.

Когда дверь распахнулась, и на пороге возник разъяренный Стивен Стотч с багровым от гнева лицом, готовый обрушить на сына громы и молнии за трехчасовое опоздание, Баттерс не вжал голову в плечи. Он посмотрел отцу прямо в глаза.

Он знал, что сегодня его накажут. Знал, что завтра придется драить полы. Но он также знал, что завтра в школьном дворе, возле мусорных баков, его будет ждать мальчик в оранжевой парке. Мальчик, который разделит с ним черствое печенье, обматерит его обидчиков и рассмеется над его самой глупой шуткой так искренне, будто ничего смешнее в этом холодном мире никогда не существовало.