Скрытое представление

Белое, раскаленное до стеклянного блеска небо пустыни давило на макушку свинцовой тяжестью. Здесь не было ни ветра, ни теней — только бесконечный горизонт, ядовито-желтый песок и цирковой шатер, полосы которого давно выцвели от неумолимого ультрафиолета. В этом мире законы физики существовали лишь для того, чтобы их демонстративно нарушать, а смерть была не более чем временным неудобством, длящимся до следующего дубля.

Поппи стоял на вершине шаткой пирамиды, выстроенной из трех ржавых бочек из-под бензина, двух стеклянных бутылок из-под колы и огромного, пульсирующего динамитом куба. В руках он сжимал длинный шест, на концах которого крутились наточенные до бритвенной остроты лезвия кос.

Его полосатый розовый комбинезон с заячьими ушами промок от пота, но взгляд оставался тем самым: безумным, остекленевшим, полным болезненного стремления превзойти самого себя и весь этот треклятый мир. Глаза Поппи горели лихорадочным, опасным огнем. Он даже не моргал, когда лезвия свистели в миллиметре от его щек, сбривая тончайшие пушковые волоски.

Внизу, прижимая лапы к груди, суетился Кедамоно.

– Давай, Поппи! Ты сможешь! Выше! Равновесие, держи равновесие! – визжал он, подпрыгивая на песке в своих алых трусах в белый горошек.

Маски на морде Кедамоно сменяли одна другую с пулеметной скоростью: вот лицо с широко распахнутыми глазами ужаса сорвалось и упало в пыль, обнажив маску с восхищенно открытым ртом, затем ту сменила гримаса яростной, почти исступленной поддержки со сжатыми зубами и слезами гордости в уголках глаз. Он размахивал крошечными бумажными флажками, то и дело роняя их, всплескивал руками, зажимал пасть и снова верещал, готовый в любую секунду броситься вперед, чтобы своим телом смягчить падение друга.

Поппи сделал резкий выпад. Пирамида под ним опасно накренилась, бочки глухо зазвенели, песок вокруг задрожал.

– Еще чуть-чуть! – надрывался Кедамоно, подпрыгивая так высоко, будто у него под лапами были пружины. – Почти получилось! Ты лучший, Поппи!

– Ох, какая экспрессия! Какая страсть! Мое родительское сердце сейчас просто лопнет от умиления.

Голос раздался внезапно. Паппи лежал неподалеку, изогнувшись в абсолютно невозможной, ломающей позвоночник позе прямо на капоте своего нелепого клоунского автомобиля. Его круглое солнцеподобное лицо с тонкими усиками лучилось ядовитым сарказмом. Он лениво обмахивался веером из павлиньих перьев, поправляя свое желтое трико, и смотрел на циркачей с высоты неоспоримого, раздражающего превосходства.

Поппи на секунду потерял концентрацию, лезвие косы царапнуло край его кроличьего уха, брызнула алая капля. Он зашипел сквозь зубы, но позу удержал.

– Заткнись, старик! – рявкнул Поппи, балансируя на одной ноге. – Не сбивай меня!

Паппи даже бровью не повел. Он медленно перевел взгляд своих пустых, круглых глаз на Кедамоно. В этом взгляде читалась снисходительная насмешка опытного кукловода, которому до смерти скучно наблюдать за чужой суетой.

– Я ведь не о тебе говорю, сынок, – протянул Паппи, цокнув языком. – Я смотрю на нашего мохнатого друга. Кедамоно так яростно тебя поддерживает... Право слово, это выглядит почти неприлично.

Кедамоно замер с поднятыми флажками. Новая маска со знаком вопроса на лбу с тихим стуком приклеилась к его шерсти.

– Что?.. – едва слышно пискнул волчонок.

Паппи тихо, гадко рассмеялся, перевернувшись на живот и подперев подбородок ладонями.

– Ну посуди сам, глупый зверь. Ты визжишь, как преданная фанатка у сцены дешевого рок-концерта. Ты дрожишь за каждую его царапину сильнее, чем за собственный хвост. Может, это не просто поддержка верной цирковой собачки? А, Кедамоно? Может, в твоем мохнатом сердце расцвели запретные бутоны великой любви к нашему маленькому психопату?

Воздух в пустыне словно застыл.

Слова упали в раскаленную тишину тяжелыми камнями. Кедамоно оцепенел. Маска с вопросом сорвалась, полетела вниз, за ней еще одна — с глупым смущением, следом — с паникой, и наконец лицо скрыла маска с круглыми, абсолютно белыми глазами без зрачков и прямой черточкой рта. Пустота. Шок.

В этот момент равновесие на вершине пирамиды окончательно рухнуло.

– Чего ты там вякнул?! – взревел Поппи, наливаясь пунцовой краской то ли от ярости, то ли от нелепости услышанного.

Конструкция дернулась. Бутылки брызнули осколками, бочки с грохотом покатились в стороны, а динамитный куб под ногой Поппи угрожающе зашипел. Кролик взмахнул шестом, пытаясь уцепиться за пустоту, но гравитация безжалостно потянула его вниз.

Раздался оглушительный взрыв.

Огненный гриб взметнулся к зениту, взметнув фонтаны черного дыма и раскаленного песка. Кедамоно отбросило ударной волной на несколько метров; он неуклюже перекувырнулся через голову и шлепнулся на спину, задрав лапы к небу.

Паппи лишь лениво прикрылся веером от осыпавшегося пепла.

– Браво, сынок. Приземление на четверочку с минусом, – бросил он в сторону дымящегося кратера.

Из ямы, кашляя и волоча за собой оторванную деревянную ручку шеста, медленно выбрался Поппи. Лицо его было закопчено, кроличьи уши свисали тряпками, а на плече красовалась глубокая кровоточащая рана, оставленная собственной косой. В руке он сжимал тяжелый чугунный гаечный ключ, невесть откуда материализовавшийся в его пальцах.

– Я убью тебя, – прохрипел Поппи, глядя на отца бешеными, налитыми кровью глазами. – Я сдеру с тебя кожу и сделаю из нее новый шатер!

– Удачи в следующий раз, неудачник, – усмехнулся Паппи, запрыгнул в машину, дал по газам и с визгом колес умчался в марево горизонта, оставив за собой длинный шлейф пыли.

Поппи швырнул ключ ему вслед. Инструмент улетел на сотню метров и с глухим стуком упал в песок. Несколько минут парень стоял неподвижно, тяжело дыша, его грудь вздымалась и опускалась, а пальцы судорожно сжимались в кулаки. Затем он резко повернулся к Кедамоно.

Волчонок все еще сидел на песке. Он не спешил на помощь, не суетился с бинтами, не доставал из кармана куриную ножку, чтобы задобрить разъяренного друга, как делал обычно. Он просто сидел и смотрел.

Маска на его морде выражала странную, непривычную растерянность. Брови были слегка изломаны, уголки нарисованного рта опущены.

– Ты чего уставился? – огрызнулся Поппи, вытирая рукавом кровь с лица и размазывая ее по щеке вперемешку с сажей. – Смешно тебе? Думаешь, я не справился? Я бы докрутил косы, если бы этот старый маразматик не открыл свою пасть!

Кедамоно промолчал.

– Эй! Глухой кусок шерсти! Я с кем разговариваю?! – Поппи сделал шаг вперед, угрожающе нависая над напарником.

Он ожидал привычной реакции: визга, падения на колени, маски со слезами и мольбами о пощаде. Но Кедамоно лишь тихо моргнул под бумажной накладкой, поднялся, отряхнул песок с трусов и, не проронив ни звука, побрел в сторону их маленького жилого фургончика.

Поппи опешил. Ярость на мгновение сменилась детской растерянностью, но он тут же снова нацепил привычную маску садистского высокомерия:

– И катись! Без тебя лучше тренироваться! Ты только под ногами путаешься!

Но Кедамоно даже не обернулся.

---

Сумерки в пустыне наступали мгновенно. Солнце проваливалось за горизонт, словно падающая монетка в автомат, и мир окрашивался в тревожные фиолетовые и темно-синие тона. Температура падала, песок остывал, становясь холодным и колким.

Кедамоно сидел на ступеньке фургона, обхватив колени лапами. Перед ним лежала тарелка с холодной жареной курицей — его единственной непререкаемой страстью, смыслом жизни и главным утешением. Но сегодня аппетита не было. Куриная ножка лежала нетронутой, покрываясь тонкой пленкой застывшего жира.

Слова Паппи въелись в подкорку, как мелкая песчаная пыль под маску.

«Не любовь ли это?»

Это было абсурдно. Это было смешно до колик, до дрожи в кончике хвоста. Любить Поппи? Это чудовище? Этого самовлюбленного, завистливого, маниакального психопата, который при малейшей неудаче хватался за бомбы, бензопилы и револьверы?

Кедамоно машинально потрогал свой бок. Шрамов не оставалось — этот безумный мир всегда склеивал разорванную плоть к утру, — но память тела помнила всё. Помнила, как Поппи без тени сомнения распилил его циркулярной пилой, когда Кедамоно случайно показал фокус лучше него. Помнила, как Поппи скинул его с моноцикла прямо в пасть гигантской рыбе. Помнила, как его тело разлеталось на куски от брошенных другом гранат.

В здравом уме никто не мог любить Поппи. Его можно было только бояться.

Но почему тогда при мысли об этом внутри, где-то под полосатыми трусами и серым подшерстком, сжимался тугой, горячий узел?

Кедамоно опустил голову на лапы.

Он вспомнил те редкие ночи, когда Поппи не мог уснуть. Тот сидел на крыше фургона, обняв колени точно так же, как сейчас сидел сам волчонок, и смотрел на холодные, чужие звезды. Без своего шутовского колпака с ушами, с растрепанными светлыми волосами, Поппи выглядел не палачом и не безумцем. Он выглядел сломанным ребенком, который построил вокруг себя цирк из крови, стали и дешевых фокусов просто потому, что не умел существовать иначе.

Кедамоно помнил, как однажды, когда пустыню накрыла ледяная буря, Поппи, не говоря ни слова, бросил ему свой единственный теплый плед, хотя сам всю ночь дрожал от холода в углу, злобно скалясь во тьму. Помнил, как Поппи, едва не умерев от яда скорпиона, в бреду сжимал его лапу с такой силой, будто Кедамоно был единственным якорем, удерживающим его в этой реальности.

Они были двумя уродцами на задворках мироздания. Один прятал лицо за бесконечной чередой безликих масок, потому что стыдился своей звериной сути. Второй носил заячью шкуру и маску неуязвимого гения, потому что панически боялся собственной слабости.

Они стоили друг друга.

– Ты чего над курицей рыдаешь? Совсем спятил?

Голос заставил Кедамоно вздрогнуть. Маска на его морде тут же сменилась на испуганную: круглые глаза, поднятые брови.

Поппи стоял в нескольких шагах. Он успел умыться, смыв копоть, и теперь его бледная кожа казалась почти призрачной в лунном свете. Рана на плече была грубо зашита белыми нитками — парень явно сделал это сам, на скорую руку, кривыми и болезненными стежками. Из-под бинта на запястье виднелись свежие синяки.

– Я... я не рыдаю, – пробормотал Кедамоно, неловко пряча тарелку за спину.

Поппи подошел ближе. Его движения были плавными, почти кошачьими, но в них сквозила скрытая угроза. Он остановился напротив ступенек, глядя на Кедамоно сверху вниз, скрестив руки на груди.

– Ты сегодня странный, – холодно произнес Поппи. – И ты не доел курицу. Ты никогда не оставляешь курицу. Ты что, заболел? Если ты сдохнешь, кто будет крутить педали генератора для прожекторов?

– Я в порядке, – тихо ответил волчонок.

Поппи прищурился. В его глазах мелькнула знакомая опасная искра, но тут же погасла, сменившись раздраженным недоумением. Он резко опустился на ступеньку рядом с Кедамоно, нарушая личное пространство, пахнув порохом, мылом и железом.

– Это из-за того, что сказал этот старый идиот? – прямо спросил Поппи.

Маска Кедамоно отвалилась. Под ней тут же оказалась другая — с пылающими румянцем щеками и панически бегающими глазами.

Поппи издал короткий, язвительный смешок, но в нем не было привычной ярости. Скорее, странная, горькая усмешка.

– Надо же. Великий зверь Кедамоно испугался дурацкой шутки, – Поппи откинулся назад, оперевшись локтями о верхнюю ступеньку и запрокинув голову к черному небу. – «Любовь». Какая чушь. Здесь нет ничего, кроме трюков. Ты либо делаешь сальто и получаешь аплодисменты, либо падаешь и ломаешь шею. Всё просто.

– А если... – Кедамоно запнулся, его собственный голос показался ему чужим и хриплым. – А если дело не в аплодисментах?

Поппи медленно повернул голову. Его взгляд впился в бумажное лицо напарника.

– А в чем тогда?

– Я... я всегда боюсь, когда ты это делаешь, – признался Кедамоно, и его пальцы судорожно вцепились в края трусов. – Каждый раз, когда ты берешь бомбу. Или нож. Или лезешь на эту проклятую высоту. Ты думаешь, мне весело? Ты думаешь, я кричу, потому что мне нравится цирк?

Маска сменилась снова. На этот раз это было простое, печальное лицо с опущенными глазами.

– Я кричу, потому что боюсь, что в один прекрасный день ты не проснешься, – шепотом закончил волчонок. – Песок перестанет тебя воскрешать. И я останусь здесь один. С ним. Или совсем один.

Тишина снова повисла между ними, плотная, как цирковой занавес перед началом смертельного номера.

Поппи молчал долго. Так долго, что Кедамоно уже приготовился к удару — он ждал, что Поппи выхватит топор, разобьет тарелку с курицей о его голову или просто рассмеется ему в морду своим леденящим кровь смехом. Волчонок втянул голову в плечи, ожидая расправы за свою непростительную искренность.

Но удара не последовало.

Вместо этого Поппи медленно протянул руку в полосатом рукаве и коснулся пальцами края бумажной маски Кедамоно. Прикосновение было неожиданно легким, почти осторожным — так канатоходец проверяет ногой натяжение троса над пропастью.

– Глупый пес, – негромко сказал Поппи. В его голосе не было привычного безумия. Только странная, звенящая усталость. – Если я не прыгну, я сгнию здесь заживо. Ты этого не понимаешь?

– Понимаю, – тихо ответил Кедамоно. – Но это не значит, что мне не больно смотреть.

Поппи слегка нажал пальцем, и маска соскользнула, открыв следующую — с широко открытыми, взволнованными глазами. Он не пытался снять ее до конца, зная негласное табу, но его рука осталась лежать на щеке волчонка, сквозь тонкую бумагу передавая тепло человеческой кожи.

– Если ты перестанешь орать снизу... – Поппи отвел взгляд, снова уставившись на холодные звезды, а уголок его губ нервно дернулся. – Я, наверное, свалюсь в первый же раз. Мне нужен кто-то, кто будет смотреть на меня так, будто я делаю что-то великое. Даже если я просто взрываю собственную задницу.

Кедамоно замер, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить этот хрупкий, невозможный момент. Сердце в груди колотилось как сумасшедшее, выбивая дробь почище любого барабана на манеже.

Это не было признанием. Это не было любовью в том смысле, о котором говорил Паппи — без пошлых роз, сладких речей и романтических закатов. Это было нечто иное: уродливая, переломанная, выкованная из боли, крови и пороха связь. Потребность хищника в своей единственной стае. Зависимость безумца от единственного зрителя, который искренне оплакивал каждую его смерть.

Поппи резко убрал руку, словно обжегшись, и поднялся на ноги. Он снова натянул на лицо свою ядовитую, самодовольную ухмылку, но кончики его ушей предательски алели в полумраке.

– Завтра повторим номер с косами, – бросил он, уже взявшись за дверную ручку фургона. – И только попробуй снова уронить флажки. Я привяжу их к твоим ушам скотчем.

Дверь со скрипом захлопнулась за ним.

Кедамоно остался один на ступеньках. Ночной воздух больше не казался таким ледяным. Волчонок посмотрел на свои лапы, затем перевел взгляд на остывшую тарелку.

С лица с тихим шелестом соскользнула маска смущения, открыв другую — с крошечной, едва заметной, глупой улыбкой на нарисованных губах.

Кедамоно взял куриную ножку, откусил солидный кусок и впервые за весь этот душный, бесконечный день почувствовал, что жизнь в этом проклятом цирке, пожалуй, имеет какой-то смысл.