Fh

Особняк в закрытом пригороде Токио выглядел так, словно готовился к осаде. Высокий каменный забор, камеры видеонаблюдения без «слепых зон», кованые ворота и не менее десятка рослых мужчин в строгих костюмах, под пиджаками которых безошибочно угадывалась кобура. Обычный человек заподозрил бы неладное еще на подъезде, но Шота Айзава слишком сильно устал, чтобы думать о криминале.

Его жизнь в последние месяцы состояла из анатомических атласов, бесконечных лекций в академии ЮЭЙ и попыток не свалиться в голодный обморок. Выбранное когда-то направление общей хирургии душило его. Этого хотел покойный приемный отец — жесткий, нелюдимый старик, который несколько месяцев назад молча вскрыл себе вены в ванне, оставив после себя лишь голые стены съемной квартиры и ворох неподъемных долгов. Шота мечтал бросить скальпель, перевестись на педагогический и жить спокойно, но для этого требовались деньги.

И тогда в дело вмешался Оборо.

Ширакумо Оборо был местным божеством ЮЭЙ: яркий, невероятно популярный, ослепляющий своей широкой улыбкой. Почему он выбрал своим лучшим другом вечно невыспавшегося, нелюдимого Шоту, оставалось загадкой для всей академии. Но именно Оборо нашел для него это место — няня с гибким графиком и баснословным жалованием в семье «уважаемых людей из торгового синдиката».

– Берегите себя, парень, – тихо, почти с жалостью шепнул Шоте старший охранник на входе, проводя его в детское крыло. – Предыдущая девица продержалась три часа. Ее увезли на «скорой» с переломом ключицы и истерикой. Та, что была до нее, вообще спятила.

Шота лишь равнодушно моргнул своими воспаленными от бессонницы глазами. Он ожидал увидеть исчадие ада, разбрасывающее мебель и плюющееся кислотой.

Вместо этого за тяжелым дубовым столом в светлой детской сидел крошечный шестилетний мальчик с фарфоровой кожей и идеально уложенными темными волосами. На нем был аккуратный матросский костюмчик, а в тонких ручках он держал цветной карандаш.

– Здравствуйте, – вежливо произнес ребенок, встав и поклонившись под идеальным углом. – Меня зовут Рику. Вы мой новый учитель?

– Няня, – поправил Шота, садясь на соседний стул и тихо выдыхая. В костях ныла тупая усталость. – Шота Айзава. Можешь звать меня Айзава-сан.

Весь первый рабочий день прошел в гробовой тишине. Рику читал иллюстрированную книгу, аккуратно пил чай с печеньем, не проронив ни крошки на персидский ковер, и вовремя попросился спать. Когда Шота укрывал его одеялом, ребенок тихо прошептал: «Спокойной ночи», закрыв глаза.

Выходя из поместья, Айзава наткнулся на группу горничных. Женщины жались по углам, глядя на него расширенными от ужаса глазами, будто перед ними шел оживший мертвец.

– Живой... – донеслось из коридора нервное шипение. – Святые небеса, он целый.

Шота только покачал головой. Истерички. Богатые семьи просто не умеют воспитывать детей и боятся собственной тени.

---

Вечером в дешевой круглосуточной закусочной рядом с общежитием пахло жареной лапшой и дождем.

Оборо Ширакумо сидел напротив, вальяжно закинув руки на спинку диванчика. Его форма ЮЭЙ была расстегнута на две верхние пуговицы, серебристо-голубые волосы слегка растрепались, а в глазах плясали насмешливые искры. В академии его считали рубахой-парнем, душой компании. Ни одна живая душа в этих стенах не знала, что по венам Оборо течет чистейшая кровь клана «Дракон» — самой безжалостной мафии Японии. Никто не знал, сколько предателей клана Ширакумо лично пустил в расход, методично стирая с лица земли целые семьи, чтобы выкорчевать даже мысль о кровной мести.

– И как тебе работка, Шо? – протянул Оборо, прищурившись. – Еще не сбежал?

– Твои «знакомые» набрали в штат абсолютных психопатов, – хмуро ответил Айзава, ковыряя палочками порцию якисобы. – Охранники крестятся, горничные шепчутся по углам, будто в доме живет демон. А мальчик — просто ангел. Вежливый, тихий, идеально воспитанный. Ни единого каприза за шесть часов.

Ширакумо запрокинул голову и негромко, бархатно рассмеялся. Звук его смеха заставил волоски на руках Шоты встать дыбом. Сердце предательски сжалось от странной, тянущей тоски. Шота ненавидел себя за это, но ничего не мог поделать: он был влюблен в своего единственного друга так глубоко и безнадежно, что порой забывал, как дышать.

– Ангел, говоришь? – Оборо наклонился вперед, опираясь локтями о стол. Расстояние между их лицами сократилось до опасного минимума. Ширакумо прекрасно видел, как напрягся Шота, как на его бледных щеках выступил едва заметный румянец. Для Оборо это было сладчайшей забавой — дразнить, приручать, ломать чужие границы под видом невинной дружбы. – Может, ты ему просто понравился? Ты ведь у нас такой уютный, Шота. А может... он просто слишком хорошо умеет притворяться?

– Дети не умеют так искусно притворяться, – пробормотал Айзава, отводя взгляд и уставившись в свою тарелку, чтобы скрыть смущение.

– О, ты даже не представляешь, на что способны дети, в чьих жилах течет правильный яд, – тихо, с едва уловимой сталью в голосе произнес Оборо.

В кланах шла глухая, ожесточенная война между четырьмя ветвями: Драконами, Волками, Ястребами и Змеями. Детей прятали за бронированными стенами до семнадцати лет, чтобы их не вырезали конкуренты. Но в боковой ветви Драконов подрастал Рику — щенок с врожденными наклонностями палача, которого взрослые боялись тронуть пальцем из-за статуса его отца.

И самое прекрасное заключалось в том, что Шота не имел обо всем этом ни малейшего понятия. Он даже не догадывался, что его самоубийца-отец украл крупную партию оружия у Драконов, прежде чем трусливо вскрыть вены. Оборо лично должен был уничтожить и старика, и его приемного сына. Но когда он увидел Шоту — этого упрямого, сломленного, невероятно чистого мальчика, пытающегося выжить среди чужих грехов, — планы наследника клана изменились. Убивать Айзаву было бы расточительно. Куда слаще — привязать его к себе намертво, сломать, подчинить и запереть в золотой клетке, когда придет время занять трон.

Оборо протянул руку и щелкнул Шоту по кончику носа:

– Будь осторожен завтра, мой милый будущий доктор. Не потеряй бдительность.

Айзава вспыхнул до самых кончиков ушей, раздраженно смахнул руку друга и уткнулся в тарелку, пряча пылающее лицо за длинными черными прядями.

---

На второй день маска ангела треснула.

Это произошло около полудня. Шота спускался по широкой мраморной лестнице со стопкой детских книг в руках. Лестница вела в холл с высоченными потолками и твердым гранитным полом — падение с такой высоты гарантировало перелом шейных позвонков или тяжелейшую черепно-мозговую травму.

Шота сделал шаг на верхнюю ступеньку, и в этот момент его нога зацепилась за тонкую, туго натянутую на уровне щиколотки струну от пианино.

Обычный человек сорвался бы вниз с воплем. Но у Шоты, выросшего в постоянном страхе перед вечно пьяным и параноидальным отчимом, реакция тела опережала мысли. Потеряв равновесие, он не стал хвататься за воздух, а сгруппировался, бросил книги вперед и с силой вцепился свободной рукой в массивную балясину перил.

Дерево жалобно скрипнуло. Металлическая струна со свистом лопнула от натяжения, распоров плотную ткань брюк и оставив на щиколотке кровоточащий порез. Шота повис на одной руке над пролетом, рывком подтянул тело и тяжело рухнул обратно на верхнюю площадку, жадно глотая ртом воздух.

За колонной послышался придушенный вздох.

Айзава резко повернул голову. Из-за полированного мрамора на него смотрели два круглых, абсолютно черных глаза. Шестилетний Рику держал в руках плоскогубцы, которыми только что натягивал смертельную ловушку. В его взгляде не было страха — только дикое, холодное разочарование от того, что игрушка не разбилась о гранитный пол внизу, расплескав мозги.

Внизу, в холле, застыли двое вооруженных охранников. Они видели все. Мужчины побелели, втянули головы в плечи и переглянулись с ужасом, готовясь вызывать скорую и очередную бригаду зачистки. Предыдущая няня, столкнувшись с подобным «розыгрышем», упала в ноги хозяевам с мольбами о пощаде.

Шота медленно поднялся на ноги.

Сердце колотилось в горле, щиколотку жгло от пореза, а в голове стучала одна-единственная, ослепляющая мысль: «Этот мелкий идиот мог убить человека».

Тяжелыми, неслышными шагами Айзава подошел к замершему ребенку. Охранники внизу затаили дыхание.

Шота не стал кричать. Он молча протянул руку, с силой выдернул тяжелые плоскогубцы из пальцев Рику и швырнул их на пол — инструмент с металлическим звоном отскочил к стене. Затем он опустился на одно колено, оказавшись на одном уровне с лицом мальчика, и мертвой хваткой вцепился в его худые плечи.

– Ты что, совсем из ума выжил?! – голос Шоты был низким, хриплым и вибрирующим от сдерживаемой ярости.

Мальчик моргнул. Впервые за всю его короткую жизнь кто-то посмел схватить его за одежду.

– Ты понимаешь, что ты только что сделал? – Айзава слегка встряхнул ребенка. Его черные глаза горели сухим, бешеным пламенем. – Лестница — это пять метров высоты. Струна срезала бы кожу до кости, я проломил бы череп об эти чертовы плиты и сдох за две минуты от кровоизлияния в мозг! Тебе шесть лет, а ты ведешь себя как законченный кретин!

Рику застыл. Никто — ни слуги, ни охрана, ни даже вечно занятые в кровавых разборках родители — никогда не повышал на него голос. Перед ним либо лебезили, боясь гнева его влиятельного клана, либо визжали от ужаса, когда он подкладывал им лезвия в обувь или травил собак.

– Я... я наследник... – начал было Рику, пытаясь вернуть привычную маску высокомерия, но голос предательски дрогнул.

– Мне плевать, чей ты наследник! – отрезал Шота, не отпуская его плеч и сверля немигающим взглядом. – Если ты еще раз выкинешь что-то подобное, я лично возьму ремень и выпорю тебя так, что ты неделю сидеть не сможешь. А потом заставлю перемыть каждую ступеньку в этом проклятом доме. Ты меня понял?

Мальчик молчал, глядя на темные круги под глазами Шоты, на его кровоточащую ногу и на то, как яростно вздымалась его грудь. В этом взгляде не было подобострастия. Не было ненависти. В нем было то, чего Рику никогда не видел: строгая, холодная, но абсолютная забота взрослого, который видит перед собой не монстра и не господина, а глупого, зарвавшегося ребенка.

– Понял? – с нажимом повторил Шота, повысив тон.

Нижняя губа Рику задрожала. Его фарфоровое личико пошло красными пятнами, глаза наполнились влагой, и он вдруг быстро, испуганно закивал:

– Да... Айзава-сан. Я понял.

Шота тяжело вздохнул, закрыв глаза ладонью. Ярость схлынула, оставив привычную, свинцовую усталость.

– Марш в комнату. Сиди и читай. Я обработаю ногу и приду проверять.

Айзава поднялся и, слегка прихрамывая, пошел к аптечке в коридоре. Внизу, в холле, охранники стояли с открытыми ртами, не веря собственным глазам. Шестилетний демон, державший в страхе весь персонал, стоял на коленях посреди площадки и послушно утирал кулаком слезы.

---

Вечер перевернул все представления обитателей особняка с ног на голову.

Когда в дом с инспекцией прибыл Оборо Ширакумо — под предлогом проверки «безопасности боковой ветви», а на деле ради того, чтобы забрать Шоту и насладиться его историей о провале, — он застал картину, лишившую его дара речи.

В просторной гостиной на мягком диване сидел Айзава. Парень положил забинтованную ногу на пуфик, обложился тяжелыми учебниками по хирургической анатомии и методично что-то конспектировал, едва не клюя носом в тетрадь.

А на его коленях, свернувшись калачиком, как ручной котенок, спал маленький Рику. Тонкие ручонки мальчика намертво вцепились в воротник старого черного кардигана Шоты.

Чуть поодаль у стены стоял один из телохранителей. Заметив вошедшего Ширакумо, охранник приблизился и беззвучно, одними губами доложил:

– Господин... Он больше его не трогает. Час назад садовник случайно наступил на игрушку молодого господина — Рику-сама велел сломать ему пальцы, издевался над слугами весь вечер, как обычно. Но к Айзаве-сану... он ходит за ним по пятам. Стоит Айзаве-сану сесть — этот чертенок сразу лезет обниматься. Если Айзава-сан делает замечание — он замирает и слушается. Мы такого никогда не видели.

Оборо медленно перевел взгляд на диван.

Его золотистые глаза потемнели, зрачки сузились, превратившись в тонкие змеиные щели. В груди наследника «Драконов» шевельнулось нечто древнее, глухое и собственническое.

Шота. Его тихий, вечно сонный, нищий студент Шота обладал странной, необъяснимой силой приручать хищников. Он умудрился за один день сломать хребет маленькому психопату, не пролив ни капли крови, просто поставив границы, которых этот дом никогда не знал.

Оборо подошел к дивану совершенно бесшумно.

Почувствовав чужое присутствие, Рику во сне нахмурился и еще крепче прижался лицом к груди Айзавы, собственнически сопя. Шота вздрогнул, медленно поднял отяжелевшие веки и, увидев Оборо, слабо улыбнулся одними уголками губ:

– Привет... Ты рано.

– Ты снова меня удивляешь, Шо, – негромко произнес Оборо, опускаясь на корточки рядом с диваном.

Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять пистолета и ломать кости врагам, протянулись вперед и коснулись бледной щеки Айзавы, заправляя черную прядь ему за ухо. Прикосновение было обманчиво нежным, но в нем сквозила скрытая угроза.

Шота мгновенно залился краской, дыхание его сбилось. Он попытался отклониться, но Рику на его коленях сковывал движения.

– Перестань... – прошептал Айзава, смущенно отводя глаза. – Ребенок проснется.

– Пусть просыпается, – с тихой, опасной усмешкой ответил Ширакумо. Его взгляд скользнул по забинтованной щиколотке Шоты, затем по спящему мальчику, и в глубине глаз Оборо вспыхнуло чистое пламя власти. – Ты потрясающе справляешься с дикими зверями, Шота. Просто невероятно.

Оборо наклонился ближе, коснувшись губами горячего уха Айзавы, и прошептал так тихо, чтобы слышал только он:

– Интересно... будешь ли ты так же терпелив и строг, когда настанет очередь надеть ошейник на меня?

Шота судорожно выдохнул, замирая от шока и непонятного, сладкого ужаса, затопившего нутро. А Оборо лишь мягко улыбнулся своей фирменной, солнечной улыбкой ЮЭЙ, поднимаясь на ноги.

Игра становилась все интереснее. И выпускать Шоту из этих цепких лап он не собирался уже никогда.