Тихо, тихо, солнышко

Утро в доме клонов редко начиналось с тишины, но этот день побил все мыслимые рекорды по шкале абсолютного бедствия.

Сначала на кухне заискрил чайник, потому что Габриэль, движимый искренним исследовательским интересом, решил проверить, что произойдет, если налить воду не внутрь, а в подставку с контактами. На шум прибежал Куромаку, держа в руках толстый ежедневник, и принялся читать лекцию о технике безопасности, вероятности короткого замыкания и статистике бытовых пожаров на душу населения на девяносто восемь целых и шесть десятых процента. Пик, которого разбудили крики, просто молча прошел мимо, смерив всех взглядом, способным заморозить кипяток, и хлопнул дверью в ванную с такой силой, что с полки в коридоре свалилась вазочка с сухими лепестками.

Данте, устроившись в кресле в своей неизменной красной толстовке, медитативно потягивал чай из термокружки и вещал в пространство:

– Тот, кто спешит навстречу утренней суете, рискует споткнуться о собственный покой. Вода течет, ветер веет, а чайник... чайник можно купить новый.

– А новый чайник умеет плавать? – тут же склонил голову набок Габриэль, дергая кончик уха. – А если чайник сделан из железа, почему он не тонет, как утюг? Или утюги тоже плавают, если их попросить?

Федор, собравшийся в университет и параллельно на подработку, выглядел так, будто не спал последние три недели. Под его глазами залегли глубокие тени, шарф был повязан наспех, а в руке сиротливо болтался пустой термос.

– Феликс, ты... ты присмотри за всеми, ладно? – устало выдохнул создатель, обуваясь в прихожей. – Куромаку, конечно, следит за порядком, но когда вы с ним вдвоем, дом хотя бы не разваливается на части. Пожалуйста, без полиции. И без скорой. Я вернусь поздно, задержусь на смене...

– Конечно, Федор! Не переживай ни о чем! – Феликс лучезарно улыбнулся, поправив воротник своей желтой футболки с крупным улыбающимся смайликом. Его золотистые волосы слегка растрепались, но глаза сияли неподдельным энтузиазмом. – Мы справимся! Сегодня будет замечательный, продуктивный и невероятно добрый день! Я приготовлю всем оладьи!

Федор только слабо махнул рукой и растворился за входной дверью, оставив за собой холодный сквозняк и щелчок замка.

Но день, вопреки всем надеждам Феликса, не задался с первой же секунды. Оладьи пригорели, потому что Вару незаметно выкрутил ручку плиты на максимум и насыпал в банку с солью толченый мел. Куромаку отказался от завтрака, сухо заметив, что употребление углеводов с канцерогенами снижает работоспособность мозга. Зонтик, едва войдя на кухню, споткнулся о брошенный кем-то провод, пролил апельсиновый сок на свой любимый свитер и чуть не расплакался прямо у порога. Пик пил черный кофе с таким видом, будто планировал отравить весь мир, а Ромео...

Ромео появился на кухне позже всех, благоухая тонким парфюмом с нотами розы и мускуса, в идеально отглаженном костюме. Он томно поцеловал ладонь пробегавшей мимо соседки за окном, послал воздушный поцелуй зеркалу, а потом, заметив Феликса, склонил голову и мягко произнес:

– Доброе утро, лучик. Твоя улыбка затмевает даже утреннюю зарю, хотя запах сгоревшего теста сегодня звучит несколько трагично.

У Феликса от этих слов мгновенно вспыхнули кончики ушей. Сердце предательски пропустило удар, заколотившись где-то в горле. Он судорожно перевернул обугленный блинчик, молясь, чтобы румянец на его щеках приняли за жар от сковороды.

– Ничего страшного, Ромео! – выдавил он тогда, изо всех сил удерживая на лице дежурное сияние. – Я просто... сделаю новую партию! Для тебя – самую сладкую!

Ромео лишь очаровательно улыбнулся и ушел читать модный журнал в гостиную, а Феликс остался один на один с горой грязной посуды, запахом гари и тупой, ноющей тяжестью в груди. Он любил Ромео. Любил так отчаянно, сильно и безнадежно, что порой это казалось физической болью. Но разве ветреный романтик, грезящий о прекрасных дамах и читающий стихи каждой встречной девушке, мог посмотреть на него иначе, чем на забавного, шумного и вечно суетящегося соседа по комнате? Феликс прятал свои чувства за семью замками, закрывая их железной броней вечного оптимизма.

К вечеру эта броня дала трещину.

Весь оставшийся день Феликс бегал по дому. Он разнимал Вару и Пика, когда первый привязал скотчем гаечные ключи пикового короля к потолочной люстре; он помогал Зонтику отстирывать свитер; он терпеливо отвечал на сто пятьдесят вопросов Габриэля о природе мыльных пузырей; он пылесосил гостиную под ворчание Куромаку и убирал разбросанные шарфы. К восьми вечера у него гудели ноги, нестерпимо ломило поясницу, а челюсть буквально сводило судорогой от необходимости постоянно, непрерывно улыбаться.

«Позитив – это выбор. Радость – это труд», – твердил он себе, поднимаясь по лестнице на второй этаж.

Наконец он добрался до их с Ромео комнаты. Здесь царил мягкий полумрак. Пахло лавандовым саше и дорогим одеколоном червового короля. Феликс медленно прикрыл дверь, прислонился к ней спиной и с облегчением выдохнул. Улыбка сползла с его лица, словно смытая холодной водой, обнажив смертельную, серую усталость.

Он подошел к своей кровати, сел на мягкий матрас и опустил плечи.

– Фух... ну и денек выдался, – прошептал Феликс в тишину, глядя на свои сжатые пальцы.

Голова раскалывалась. Он лег на кровать прямо в одежде, закрыл глаза и на мгновение позволил себе раствориться в мягкости подушки. Всего пять минут. Просто пять минут покоя, пока Ромео не вернулся из душа или с прогулки, пока никто не зовет, пока мир не требует от него быть генератором бесконечного счастья...

Вдруг снизу донесся глухой удар, звон разбитого стекла и жалобный, полный неподдельного отчаяния вскрик.

Феликс распахнул глаза и рывком сел. Сонливость и усталость как рукой сняло, сменившись привычной, доведенной до автоматизма тревогой за других. Этот голос он узнал бы из тысячи – кричал Зонтик.

– Ну почему опять?.. – сдавленно простонал Феликс, вскакивая на ноги.

Он вихрем вылетел из комнаты, перепрыгивая через ступеньки, и за считанные секунды спустился в коридор первого этажа.

Картина, открывшаяся его взору, заставила кулаки сжаться до побелевших костяшек. Возле входа на кухню стоял Зонтик. Его мягкий голубой шарф был сдернут и валялся на полу в луже мутной зеленой жижи. Сам шестой клон сжимался в комок, прижимая руки к лицу, а с его небесно-голубых волос и заплаканных щек стекала липкая зеленая краска, пачкая светлый свитер. Рядом валялась опрокинутая стеклянная банка.

А чуть поодаль, прислонившись к дверному косяку, стоял Вару. Зеленые волосы торчали во все стороны, спиральные очки зловеще поблескивали в свете тусклой лампы, а сам он буквально задыхался от мерзкого, хриплого хохота.

– А-ха-ха-ха! Видел бы ты свою рожу, тряпка! – заливался пиковый валет, тыча в Зонтика пальцем. – «Ой, мамочки, на меня упало ведро!» Да ты теперь хоть на человека похож, а то вечно ходишь бледный, как поганка! Зеленый – цвет жизни, скажи спасибо!

Зонтик лишь всхлипнул, плечи его мелко дрожали, а по щекам сквозь слои краски текли прозрачные дорожки слез.

Феликс почувствовал, как волна горячей, удушливой ярости поднимается из самой глубины груди. Вся усталость этого проклятого дня трансформировалась в праведный гнев. Он стремительно шагнул вперед, заслоняя собой всхлипывающего шестого.

– Вару! Хватит обижать Зонтика! – звонко, на весь дом крикнул Феликс.

Вару даже не вздрогнул. Он лениво выпрямился, засунул руки в карманы мешковатых джинсов и с искривленной в издевке ухмылкой посмотрел на червового валета.

– Ну что «Вару»? Других имен не знаешь? – протянул он скрипучим, ядовитым голосом. – Чуть что – сразу Вару! А может, это гравитация виновата? Банка стояла, никому не мешала, а этот неуклюжий сам ее снес!

– Она стояла на ребре двери, я видел веревку! – процедил Феликс, дрожа от возмущения. – Ты сделал это нарочно! Зачем? Зачем ты постоянно причиняешь другим боль?! Просто прекрати!

– Пф, – Вару презрительно фыркнул, сделав шаг навстречу Феликсу.

Его зеленая улыбка стала еще шире, обнажая зубы, а взгляд сквозь темные спирали очков казался почти осязаемо колючим. Он наклонился чуть вперед, понизив голос, но так, чтобы каждое слово било наотмашь, прямо в цель:

– Просто прекрати? А ты не командуй, желток недоделанный. Да ты всех достал своим позитивом! Ты реально думаешь, что твои тупые улыбочки кому-то нужны? Всех от тебя тошнит! Даже Зонтика и Ромео, хоть они этого и не говорят, потому что боятся, что ты начнешь визжать и истерить! Ты душный, Феликс. Фальшивый и душный.

Воздух словно выкачали из коридора. Слова Вару не просто задели – они вонзились в грудь раскаленными иглами, пробивая насквозь и без того истерзанную душу Феликса. «Всех от тебя тошнит. Даже Ромео...» Внутри все похолодело, оборвалось и полетело в черную пропасть.

Но показать слабость перед Вару было нельзя. Ни за что на свете.

Феликс натянул на лицо самую холодную и упрямую маску, на какую только был способен, расправил плечи и резко бросил:

– Неправда, ты просто говоришь это из-за злости. Тебе просто завидно, что тебя никто не любит, вот ты и пытаешься испортить настроение другим!

Вару закатил глаза так выразительно, что это было заметно даже сквозь зеленые стекла.

– Как знаешь, оптимист комнатный, – бросил он небрежно. – Живи в своем розовом мирке. Скоро сам в нем задохнешься.

Шутник развернулся на пятках и, насвистывая фальшивую мелодию, побрел в сторону своей комнаты, даже не оглянувшись. На шум из гостиной выглянул Пик, угрюмо посмотрел на лужу краски, на заплаканного Зонтика, сплюнул и прорычал:

– Если вы не уберете это дерьмо через десять минут, я лично вытру пол тем, кто его испачкал.

Пиковый король скрылся на кухне, хлопнув дверью.

Феликс стоял неподвижно еще несколько секунд, пытаясь унять бешеный стук сердца. Дрожь в руках выдавала его с головой. Он медленно выдохнул, повернулся к Зонтику и мягко, как только мог, опустил руку ему на плечо.

– Тише, Зонтя... все позади. Пойдем, я помогу тебе умыться, пока краска не засохла.

Зонтик лишь робко кивнул, шмыгая носом.

Феликс повел его в ванную. Включил теплую воду, нашел чистое полотенце, достал мягкое мыло. Пока Зонтик с опаской наклонялся над раковиной, Феликс аккуратно смывал липкую зелень с его мягких голубых прядей, смывал краску с висков и шеи, осторожно протирая нежную кожу влажной губкой. Он делал это механически, молча, стараясь не расплескать ту ядовитую смесь из обиды и страха, что бурлила у него внутри.

Когда с краской было покончено, Зонтик, вытирая лицо пушистым полотенцем, робко поднял свои огромные серые глаза на червового валета. Он заметил то, чего не увидел Вару – бледность Феликса и то, как неестественно напряжена линия его губ.

– Феликс... – тихо, почти шепотом позвал Зонтик, теребя край полотенца.

– М? Что такое, Зонтя? Глаза щиплет? – встрепенулся блондин.

– Нет... – Шестой покачал головой и сделал несмелый шаг ближе. – Феликс, не слушай Вару. Он сказал неправду. Мы... мы все любим и ценим тебя. Очень. Без тебя в этом доме было бы совсем темно и страшно. Не верь ему, пожалуйста.

Эти простые, искренние слова должны были согреть, но они лишь обожгли новой волной вины. Феликс заставил себя улыбнуться – широко, солнечно, привычно.

– Спасибо, Зонтик, – мягко ответил он, потрепав того по еще влажным волосам. – Не переживай за меня. Иди в комнату, переоденься в сухое, хорошо? А я пойду... прилягу. Устал немного.

– Хорошо... Спасибо тебе еще раз, – пробормотал Зонтик и, робко улыбнувшись в ответ, тихонько вышел из ванной.

Феликс проводил его взглядом. Как только шаги трефового валета стихли, улыбка с лица Феликса осыпалась пеплом.

Он вышел в пустой коридор, словно во сне поднялся по лестнице и зашел в свою комнату. Щелкнул замок. Темнота.

Феликс дошел до кровати, обессиленно опустился на край и спрятал лицо в ладонях. Тишина комнаты давила на уши, звеня тонкой, мучительной нотой.

Слова Вару, которые он так отчаянно пытался оттолкнуть, теперь вернулись с удесятиренной силой, разрывая сознание.

«Всех от тебя тошнит. Даже Зонтика и Ромео...»

– А вдруг... – сорвался с губ сухой, ломкий шепот. – А вдруг Вару прав?..

Феликс сжал пальцами свои золотистые волосы. Мысли неслись бешеным, неуправляемым потоком, смывая остатки самообладания.

Вдруг его доброта – это просто навязчивая обуза? Вдруг его попытки всех помирить выглядят как жалкое шутовство? Куромаку постоянно хмурится от его предложений. Пик огрызается и уходит. Вару откровенно издевается. Зонтик... Зонтик просто слишком вежливый и робкий, он никогда не скажет правды в лицо, он просто боится обидеть!

А Ромео?..

Сердце сжалось в ледяной комок. Вдруг Ромео просто терпит его? Живет в одной комнате из жалости, улыбается из вежливости, а сам втайне мечтает избавиться от шумного, надоедливого валета, который вечно лезет со своей заботой и нелепыми завтраками? Ромео заслуживает прекрасную, утонченную принцессу, а не ненормального истерика с вечной маской клоуна на лице.

«Вдруг даже Ромео от меня тошнит...»

Эта мысль ударила под дых с такой сокрушительной силой, что Феликс задохнулся. Горло перехватило спазмом. Глаза обожгло слезами.

– Нет, нет, прекрати... – умолял он сам себя, яростно кусая губы. – Прекрати сейчас же! Ты должен быть сильным! Ты должен нести радость! Не смей плакать, дурак, не смей!..

Он изо всех сил пытался прогнать эту черноту, вспомнить что-то светлое, зацепиться за солнце, но перед глазами стояло лишь ядовито-зеленое лицо Вару и холодная пустота. Слезы предательски потекли по щекам – горячие, крупные, обжигающие. Феликс сжался в комочек, уткнувшись носом в колени, и тихо, судорожно всхлипнул, зажимая рот рукой, чтобы ни одна живая душа в доме не услышала его позорной слабости.

Ручка двери мягко повернулась.

В комнату скользнул теплый свет из коридора. Вошел Ромео. Он уже сменил строгий пиджак на мягкий шелковый халат глубокого винного цвета, его розовые волосы были слегка влажными после душа, а на лице блуждала привычная мечтательная полуулыбка.

– Феликс, милый, ты не видел мою книгу со стиха... – начал было седьмой клон, но осекся на полуслове.

Дверь за ним тихо закрылась. В полумраке комнаты силуэт Феликса казался крошечным, изломанным и бесконечно одиноким. Дрожащие плечи, судорожное дыхание, попытка спешно вытереть лицо рукавом футболки – все это Ромео считал за долю секунды. Его легкомысленное выражение лица мгновенно сменилось глубокой, искренней тревогой.

– Феликс? – Ромео быстро подошел к кровати и опустился на колени прямо перед ним. – Солнышко, что случилось?

Феликс дернулся, как от удара, и поспешно отвернулся к стене, судорожно шмыгая носом и растирая щеки ладонями до красных пятен.

– Ромео... – голос сорвался, прозвучав сипло и жалко. – Н-ничего такого... просто... пыль... что-то в глаз попало... Не обращай внимания, правда! Я в порядке, просто устал!

Он попытался натянуть свою фирменную улыбку, но вышло ужасно: губы дрожали, а по подбородку предательски скатилась еще одна слезинка, блеснув в лунном свете.

Ромео нахмурился. Он никогда не видел своего валета таким. Феликс мог злиться, мог бушевать, мог носиться по дому с криками о всеобщем благе, но плакать вот так – тихо, забившись в угол и пряча глаза... Это разрывало червовому королю сердце.

– Феликс, скажи правду, что случилось? – мягко, но настойчиво повторил Ромео, протягивая руку и осторожно касаясь его пальцев. Руки Феликса были ледяными.

– Это... неважно, – прошептал Феликс, упрямо глядя в пол. – Правда, Ромео, оставь меня. Я сам справлюсь. Иди спать, тебе нельзя волноваться из-за ерунды...

Ромео не выдержал. Отбросив всю свою напускную театральность и манерность, он поднялся, сел на кровать, а затем уверенным, но невероятно бережным движением обнял Феликса за талию и потянул на себя.

– Эй, ты чего?.. – испуганно пискнул Феликс, потеряв равновесие.

Через секунду он обнаружил себя сидящим прямо на коленях у Ромео. Сильные, теплые руки короля сомкнулись вокруг его талии, прижимая к широкой груди, пахнущей розовым мылом и домашним уютом. Феликс замер, боясь пошевелиться, его сердце забилось с такой бешеной частотой, что, казалось, Ромео непременно услышит этот грохот сквозь шелк халата. Румянец стыда мгновенно залил заплаканное лицо.

– Ромео, пусти, что ты делаешь... – слабо попытался отстраниться блондин, упираясь ладонями в плечи короля.

Но Ромео лишь крепче сжал объятия, второй рукой осторожно приподняв подбородок Феликса заставив того посмотреть прямо в свои янтарно-карие, полные бесконечной нежности глаза.

– Феликс, – тихо, с мягкой укоризной произнес Ромео. – Ты же знаешь, что я и так узнаю правду. Я могу пойти вниз и вытрясти ее из любого, кто посмел тебя расстроить. Но я хочу услышать это от тебя. Так что... лучше скажи сам. Пожалуйста.

Эта невероятная близость, тепло чужого тела, этот ласковый, бархатный голос и безграничная забота во взгляде стали последней каплей. Тонкая плотина, сдерживавшая бурю внутри Феликса, с грохотом рухнула.

Губы блондина искривились, из глаз брызнули новые, неудержимые потоки слез. Он всхлипнул – громко, отчаянно, по-детски, – уткнулся лицом в изгиб шеи Ромео, вцепился пальцами в воротник его шелкового халата и горько, безутешно заплакал.

– Я... я не могу больше, Ромео! – захлебываясь слезами, заговорил Феликс, и слова полились спутанным, горячим потоком. – Внизу... там Вару, он опять облил Зонтика краской! Я просто хотел помочь, я хотел, чтобы все было мирно! А Вару... он сказал... он сказал, что я всех достал! Сказал, что всех тошнит от моего позитива, что я фальшивый, душный, противный!.. Что даже Зонтик меня ненавидит, и... и ты!.. Что ты просто терпишь меня, потому что боишься моих истерик!

Феликс сотрясался в рыданиях, его пальцы судорожно комкали ткань халата, словно он тонул в ледяном океане, а Ромео был единственной соломинкой, способной удержать его на поверхности.

Ромео замер, слушая эту сбивчивую, полную боли исповедь. Его брови сошлись на переносице, в глазах на миг вспыхнул опасный, не свойственный романтику холодный огонек ярости в адрес зеленого шутника. Но этот огонек тут же растаял, уступив место безграничной, щемящей нежности к плачущему у него на груди мальчику.

Он поднял руку и начал медленно, успокаивающе гладить Феликса по вздрагивающей спине, перебирая золотистые прядки волос на затылке.

– Тише, тише, солнышко мое... – зашептал Ромео прямо ему на ушко, баюкая в объятиях. – Дыши. Я здесь. Я с тобой.

– Но ведь... – Феликс всхлипнул, пытаясь оторвать мокрое лицо от его шеи.

– Феликс, послушай меня, –