Статус

Дым дорогого табака стелился над полированной поверхностью дубового стола тонкими, призрачными лентами. В просторном кабинете особняка клана Нотт пахло оружейным маслом, горьким кофе и едва уловимым, но удушающим ароматом надвигающейся бури.

Эдуард лениво откинулся на спинку кожаного кресла, прищурившись сквозь сизую пелену. Ему было двадцать семь, и за последние три года, с тех пор как он перехватил бразды правления синдикатом у почившего отца, его имя стало синонимом беспощадности. Он привык, что перед ним склоняют головы матёрые контрабандисты и продажные чиновники. Он привык, что его слово — это закон, не подлежащий обсуждению.

И всё же прямо сейчас напротив него сидело единственное существо во всём городе, которое не просто отказывалось склонять голову, а смотрело на него так, словно примеряло мерки для гроба.

Эмилия.

Эдуард невольно скользнул взглядом по её точёному профилю, и в памяти всплыл совершенно другой образ. Девять лет назад. Ему было девятнадцать — дерзкий, только начавший пачкать руки в настоящей крови юноша. Ей едва исполнилось десять. Дочь лучшего друга его отца, влиятельного и жестокого человека, державшего в кулаке южный картель. Тогда, в загородном поместье, она казалась почти бесплотной: бледная, худенькая, испуганная до полусмерти каждым громким звуком, прячущаяся за тяжёлыми полами отцовского пиджака. Она шарахалась от собственной тени, и Эдуард прекрасно помнил, с какой презрительной жалостью смотрел на эту дрожащую сиротку, думая, что в их безжалостном мире такая девчонка не доживёт и до совершеннолетия.

Как же он ошибался.

Отец Эмилии погиб четыре месяца назад. Машину разорвало на куски на горном перевале, и шакалы со всего континента уже приготовились делить империю картеля. Но вместо хаоса они получили восемнадцатилетнюю наследницу, которая в течение двух недель хладнокровно казнила троих заговорщиков из высшего круга и привязала поводок власти к собственному запястью так крепко, что кости затрещали.

Их брак был сделкой, скреплённой кровью и сталью ещё до того, как остыли гильзы. Слияние синдиката Ноттов и южного картеля делало их абсолютными хозяевами побережья. Но этот брак был далёк от идиллии. Он напоминал пороховой погреб, в котором двое безумцев непрерывно играли с кремнем.

– Ты тратишь моё время, Эмилия, – произнёс наконец Эдуард, постукивая пальцами по тяжёлому хрустальному стакану с бурбоном. – Северный терминал переходит под контроль моих людей. Это не обсуждается. Твои боевики на границе создают слишком много шума, а мне не нужны федералы в доках.

Эмилия медленно подняла глаза от лежащей перед ней карты логистических узлов. Ей было всего восемнадцать, но в глубине её тёмных, почти антрацитовых глаз не осталось ни следа от той зашуганной десятилетней девочки. Там застыл арктический холод, закалённый смертями и порохом. Чёрное шёлковое платье облегало её хрупкую фигуру, но под этой обманчивой женственностью скрывалась пружина, готовая распрямиться в любой момент.

– Твои люди в доках не могут отличить чистый товар от синтетической грязи, – её голос прозвучал обманчиво ровно, словно шелест шёлка. – Мои люди держат этот порт семь лет. Если твои головорезы сунутся на терминал номер три, они вернутся обратно в мешках для мусора. И это не угроза, дорогой муж. Это констатация факта.

За спиной Эдуарда тихо скрипнула кожа кобуры. Виктор Тейлор, его бессменная правая рука, сделал едва заметное движение, его тяжёлый, холодный взгляд вперился в девушку. Виктор был псом войны, повидавшим слишком много смертей, и дерзость юной хозяйки вызывала у него глухое, опасное раздражение.

Но почти синхронно с ним шевельнулась тень за креслом Эмилии.

Александр Винц. Правая рука главы картеля, мужчина с бледным, словно высеченным из камня лицом и косым шрамом через всю челюсть. Его рука уже лежала на рукояти полуавтоматического пистолета, скрытого под идеально скроенным пиджаком. Винц не сводил немигающего взгляда со слуги Нотта. В комнате сгустился воздух: малейшая искра — и двое профессиональных убийц превратили бы этот роскошный кабинет в скотобойню за пару секунд.

Эдуард лишь усмехнулся. Эта снисходительная, полупрезрительная ухмылка старшего, более опытного хищника, которой он так любил осаживать конкурентов, сейчас предназначалась законной супруге. Он всё ещё видел перед собой ту испуганную малютку, которую просто нарядили в дорогой шёлк и научили громко говорить. Он забывал. Слишком часто забывал, чья именно кровь течёт в её жилах и какую цену она заплатила за то, чтобы сидеть во главе стола.

– Ты забываешься, милая, – протянул Эдуард, затягиваясь сигарой и выпуская густую струю дыма прямо в её сторону. – То, что твой старик оставил тебе кресло, ещё не делает тебя равной мне. Картель развалится через полгода, если бы не моё имя, прикрывающее твою неопытную спину. Тебе следовало бы сидеть в восточном крыле, выбирать себе украшения и готовиться к сегодняшнему приёму, а не лезть в дела, для которых у тебя слишком нежные ручки.

Эмилия не моргнула. Дым коснулся её лица, но она даже не повела бровью.

– Мои «нежные ручки», Эдуард, лично подписали смертный приговор Моралесу, пока ты возился с мелкими должниками в центре, – парировала она, чуть приподняв подбородок.

– Моралес был дряхлым идиотом, потерявшим хватку, – отмахнулся Нотт, повышая голос и теряя привычное ледяное спокойствие. Её упрямство било по его самолюбию, словно пощёчина. – А ты — всего лишь девчонка, которой сказочно повезло. Ты здесь только потому, что носишь мою фамилию. Твоё место — рядом со мной, за моей спиной, с закрытым ртом. Я терплю твои капризы только из уважения к памяти твоего отца. Но если ты продолжишь ставить палки в колёса моему бизнесу, я запру тебя здесь и отберу всё, что ты считаешь своим. Будешь делать то, что скажут, как и положено послушной жене. В конце концов, баба остаётся бабой, сколько бы стволов за ней ни стояло.

В кабинете повисла мёртвая тишина.

Виктор за спиной босса едва заметно нахмурился — даже он, преданный цепной пёс, понял, что Эдуард переступил невидимую, но смертельно опасную черту.

Александр Винц сделал полшага вперёд. Мускулы на его шее натянулись, как стальные тросы, а пальцы сжались на рукояти оружия. Его глаза налились бешеным, безжалостным огнём: оскорбление главы картеля каралось только одним способом.

Но прежде чем Винц успел обнажить ствол, тонкая рука Эмилии с коротким, выверенным жестом поднялась в воздух, останавливая телохранителя.

А затем она встала.

Это не было суетливым движением обиженной женщины. Это было восхождение хищника. Медленное, царственное, гипнотизирующее. Хрустальный бокал с водой, стоявший перед ней, со звоном разлетелся на тысячи осколков, когда её ладонь в чёрном кружеве резко смахнула его со стола. Вода и битое стекло брызнули на полированное дерево, пачкая разложенные документы и карты.

Эдуард вскинул брови, собираясь осадить её очередным язвительным замечанием, но слова застряли у него в горле.

Взгляд Эмилии больше не был холодным. В нём полыхало чистое, незамутнённое бешенство — первобытная ярость человека, чью власть и право на жизнь попытались оспорить. Она обошла массивный стол уверенной, бесшумной походкой, приблизившись к креслу мужа вплотную. Она возвышалась над ним, опираясь ладонями о подлокотники его кресла и вторгаясь в его личное пространство так дерзко, как не смел вторгаться ни один человек в этом городе.

Запах пороха, горького миндаля и дорогих французских духов ударил Эдуарду в лицо.

– Я такой дерзости не слышала! – Её голос хлестнул по комнате, словно удар кнута, заставив даже Виктора внутренне подобраться. Это был не крик истерички, это был рык зверя, готового разорвать глотку. – Ты кто, Эдуард? Как ты смеешь бросаться такими словами?

Эдуард дёрнулся было подняться, его собственная ярость вскипела мутной волной, но Эмилия стремительным, молниеносным движением выхватила из скрытых складок платья тонкий, хищный стилет из дамасской стали и с глухим, леденящим стуком вогнала его в деревянную панель стола в паре миллиметров от пальцев Нотта.

Лезвие задрожало, издавая тонкий металлический звон.

– Сидеть, – прошипела она, наклоняясь к самому его лицу. Её глаза горели безумием и абсолютной, непоколебимой уверенностью в собственном превосходстве. – Я — единственная наследница, взявшая в свои руки управление самым опасным картелем на этом континенте! Я умыла кровью каждого ублюдка, который посмел усомниться в моём праве на трон! Ты смеешь говорить о моём поле? Ты смеешь называть меня капризной девчонкой?

Она схватила его за лацканы безупречного пиджака, с силой притянув к себе. Шёлк затрещал.

– Запомни: я не одна из твоих шлюх, с которыми ты спишь каждую неделю, – каждое слово падало, как свинцовая пуля, медленно, с расстановкой, впечатываясь в его сознание. – Ты думаешь, это твоё имя защищает меня? Это моя армия держит границы, пока твои мальчики трясутся над каждым контрабандным ящиком! Если бы не мои поставки, твой синдикат пошёл бы по миру ещё в прошлом месяце!

Она заглянула прямо в расширившиеся зрачки двадцатисемилетнего мафиози, и в этот момент Эдуард с леденящей ясностью осознал: перед ним не жена. Перед ним не маленькая девочка из прошлого. Перед ним стояла чудовищная сила, равная ему во всём — в жестокости, во власти, в готовности стереть любого в порошок.

– Ещё хоть раз я подобное услышу, – её шёпот стал тихим, интимным и оттого в сотни раз более пугающим, – то ты можешь и не проснуться, Эдуард. Твоя охрана тебя не спасёт. Твой Виктор не успеет даже моргнуть. Я перережу тебе горло в нашей собственной спальне, и поверь мне, рука у меня не дрогнет ни на секунду.

Она резко отпустила его лацканы и выпрямилась во весь рост, поправив складки своего платья так спокойно, словно они только что обсуждали погоду за окном.

В комнате звенела густая, оглушительная тишина.

Виктор Тейлор застыл как изваяние. Он не смотрел на Эмилию — он смотрел на Александра Винца, чей палец лежал на спусковом крючке, а взгляд обещал скорую и мучительную смерть любому, кто сделает неверный вздох.

Эдуард медленно выдохнул застрявший в груди воздух. Сердце колотилось о рёбра с непривычной силой. Он посмотрел на дрожащий в дубовой столешнице клинок, затем на свои побелевшие пальцы, которые чудом избежали удара стали. Внутри него боролись два противоречивых чувства: жгучая, унизительная злость от того, что его осадили в собственном кабинете, и тёмное, почти извращённое восхищение.

Он искал себе послушную союзницу, удобную марионетку с громким именем.

Но судьба и кровь бросили ему под ноги пантеру, готовую перегрызть хребет любому, кто попытается надеть на неё ошейник.

Эмилия повернулась к выходу, даже не удостоив мужа вторым взглядом.

– Винц, забери документы по третьему терминалу. До приёма у нас ещё четыре часа, а мне нужно смыть с себя запах этого дешёвого табака.

– Слушаюсь, мисс Эмилия, – глухо отозвался Александр, демонстративно назвав её девичьим титулом, словно фамилии Нотт вовсе не существовало.

Телохранитель с невозмутимым видом собрал уцелевшие бумаги со стола, бросил на Виктора последний, полный неприкрытого презрения взгляд и последовал за своей госпожой.

Двери кабинета захлопнулись с тяжёлым, глухим стуком, оставив после себя эхо и запах битого стекла.

Эдуард медленно потянулся вперёд и взялся за рукоять стилета. Потребовалось усилие, чтобы выдернуть лезвие из плотного массива дерева — удар был нанесён с поистине смертоносной силой и точностью. Он повертел холодное оружие в пальцах, разглядывая искусную гравировку на клинке: расправившая крылья змея, символ картеля её отца.

– Босс... – тихо подал голос Виктор, наконец опустив руку от кобуры. На лбу матёрого громилы блестела тонкая испарина. – Приказать ребятам усилить охрану спальни? Она не шутит. Винц настроен на войну.

Эдуард молчал несколько секунд. Затем уголок его губ дрогнул, искривляясь в странной, почти безумной усмешке.

– Нет, Виктор. Не нужно, – он бросил стилет на стол, и тот со звоном лёг рядом с осколками бокала. – Охрана здесь не поможет.

Он поднял стакан, сделал глубокий глоток обжигающего бурбона и посмотрел на закрытую дверь, за которой только что скрылась его восемнадцатилетняя жена. Впервые за долгие годы Эдуард Нотт почувствовал настоящий, острый, пьянящий вкус опасности.

Игра перестала быть лёгкой партией. Она превратилась в войну на уничтожение, где призом была власть, а ценой ошибки — собственная жизнь. И к своему величайшему удивлению, он понял, что эта война ему чертовски нравится.