Fh

Шота Айзава ненавидел понедельники. Впрочем, вторники, среды и остальные дни недели он тоже не жаловал, но понедельники обладали особым талантом высасывать из него остатки жизненных сил еще до обеденного перерыва.

Он сидел за своим столом в пустом классе, приложив к виску ледяную банку энергетика. Тишина была блаженной, но временной. На его столе лежала объяснительная записка, написанная корявым почерком восьмилетнего ребенка, и осколки вазы, которая когда-то украшала учительский стол.

– Рико Ширакумо, – прошептал Шота, закрывая глаза. – Ты когда-нибудь дашь мне просто дожить до пенсии?

Рико был катастрофой в миниатюре. Мальчишка с вечно растрепанными голубыми волосами и глазами, в которых плясали черти, обладал поразительной способностью оказываться в центре любого происшествия. Если в школе что-то взрывалось, ломалось или загоралось — Рико был где-то неподалеку с невинным видом и отверткой в кармане.

Шота делал вид, что терпеть его не может. Он хмурился, когда мальчик вбегал в класс, заставлял его переписывать задания по десять раз и оставлял после уроков. Но в глубине души, в той части, которую он тщательно прятал под слоями профессионального цинизма, Айзава восхищался этим неуемным ребенком. В мире, где взрослые были серыми и скучными, Рико был живым пламенем.

Дверь класса приоткрылась, и в щель просунулась вихрастая голова.

– Сэнсэй? Вы всё еще злитесь из-за вазы? Она была некрасивая, честно. Я просто хотел посмотреть, как работает гравитация, если привязать к ней петарду.

– Заходи, Ширакумо, – вздохнул Шота, не открывая глаз. – И сядь. Я уже позвонил твоему отцу.

Мальчик заметно поник. Он прошел к первой парте и сел, болтая ногами. Его школьная форма была в пятнах сажи, а на коленке красовался свежий пластырь.

– Папа будет недоволен, – пробормотал Рико. – У него сегодня были «важные переговоры».

Шота наконец открыл глаза и посмотрел на ученика. Он знал, что такое «важные переговоры» в семье Ширакумо. Весь город знал, кем был Оборо Ширакумо, хотя полиция никак не могла поймать его за руку. Глава одного из самых жестоких кланов якудза, человек, чье имя заставляло опытных детективов нервно курить, для Шоты был просто «проблемным родителем».

Прошло двадцать минут, прежде чем в коридоре раздались тяжелые шаги. Шота выпрямился, поправляя воротник черной водолазки.

Дверь распахнулась без стука.

Оборо Ширакумо вошел в класс, привнося с собой запах дорогого табака, кожи и едва уловимый, металлический аромат крови. На нем был идеально подогнанный темно-серый костюм, а волосы, такие же голубые, как у сына, были зачесаны назад, открывая хищное, но удивительно красивое лицо. Его взгляд, холодный и расчетливый, мгновенно смягчился, когда он увидел сына.

– Опять, Рико? – голос Оборо был низким и бархатистым.

– Привет, пап, – Рико виновато улыбнулся.

Оборо перевел взгляд на учителя. В этом взгляде не было угрозы, скорее — странная смесь усталости и чего-то еще, что Шота предпочитал называть «раздражением».

– Господин Айзава, – Оборо прошел вглубь класса и сел на стул, который выглядел под ним игрушечным. – Каков ущерб на этот раз? Кого мне нужно купить: новую школу или новый кабинет химии?

– На этот раз пострадала только моя нервная система и антикварная ваза директора, – Шота сложил руки на груди. – Ширакумо-сан, мы обсуждали это. Рико талантлив, но его деструктивное поведение выходит за рамки. Он пытался модернизировать систему пожаротушения с помощью жевательной резинки и батареек.

Оборо вздохнул и потер переносицу. В этот момент он не выглядел как человек, способный сломать человеку хребет одной рукой. Он выглядел как отец, который абсолютно не понимает, что делать со своим ребенком.

– Рико, иди подожди меня в машине. Хиро отвезет тебя домой, – скомандовал Оборо.

Мальчик быстро соскочил с места, бросил короткое «До свидания, Айзава-сэнсэй!» и выскочил из класса.

Когда дверь закрылась, в кабинете повисла тяжелая тишина. Оборо встал и подошел к столу Шоты. Он оперся руками о край, нависая над учителем.

– Ты слишком строг к нему, Шота, – тихо произнес он.

– Я выполняю свою работу, – парировал Айзава, не отводя взгляда. – В отличие от некоторых, кто считает, что воспитание заканчивается на покупке новых игрушек после каждого погрома.

Оборо усмехнулся, и эта усмешка была опасной. Он протянул руку и коснулся пряди длинных черных волос Шоты, заправляя ее ему за ухо. Айзава вздрогнул, но не отстранился.

– Ты ведь знаешь, что я не могу быть «нормальным» отцом. Моя жизнь — это грязь. Я хочу, чтобы он вырос другим. Но каждый раз, когда я пытаюсь надавить, он взрывается. Прямо как я в его возрасте.

– Ему не нужны твои деньги, Оборо. Ему нужно твое время. И, возможно, пример того, как не стать преступником до десяти лет.

Оборо резко сократил расстояние между ними. Теперь Шота чувствовал жар, исходящий от его тела. Якудза схватил его за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза.

– А что, если я хочу проводить время не только с сыном? – прошептал Оборо. – Ты вызываешь меня сюда каждую неделю. Ты думаешь, я не понимаю, что ты мог бы просто написать замечание в дневник?

– Ты нарушаешь школьный этикет, – голос Шоты слегка дрогнул, но он сохранил самообладание.

– К черту этикет.

Оборо накрыл губы Шоты своими. Поцелуй был требовательным, жестким и жадным. В нем была вся ярость его образа жизни и вся тоска человека, который нашел единственное светлое пятно в своей темной реальности. Шота ответил не сразу, но когда его пальцы вцепились в лацканы дорогого пиджака Ширакумо, стон сорвался с его губ.

Это было безумием. Учитель начальных классов и глава мафии. Они встречались в этом кабинете, в дешевых отелях на окраине, в задних комнатах закрытых клубов. Оборо был его личным грехом, его самой большой ошибкой, которую он совершал снова и снова.

Ширакумо отстранился, тяжело дыша. Его глаза блестели.

– Завтра вечером. У меня дома. Рико будет у бабушки.

– У меня много тетрадей для проверки, – попытался возразить Шота, хотя уже знал, что согласится.

– Проверишь их в моей постели. Я пришлю машину в семь.

Оборо выпрямился, поправил галстук и снова стал тем холодным монстром, которого боялся город.

– И Шота... – он обернулся у самой двери. – Спасибо, что любишь его. Даже если делаешь вид, что это не так.

Когда дверь закрылась, Шота бессильно откинулся на спинку стула. Его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он посмотрел на осколки вазы на столе и слабо улыбнулся.

– Чертовы Ширакумо, – выдохнул он. – Вы оба меня в могилу сведете.

---

Следующий вечер встретил Шоту проливным дождем. Черный седан представительского класса ждал его ровно в семь, как и обещал Оборо. Водитель, молчаливый мужчина со шрамом через всю щеку, почтительно открыл перед ним дверь.

Поместье Ширакумо находилось за городом, скрытое за высокими стенами и камерами наблюдения. Это была крепость, внутри которой царила тишина, пугающая своей стерильностью.

Оборо ждал его в кабинете. На нем не было пиджака, верхние пуговицы рубашки были расстегнуты, а рукава закатаны, открывая татуировки, уходящие под кожу — извивающиеся драконы и цветы сакуры.

– Ты пришел, – Оборо налил в два стакана виски.

– Ты не оставил мне выбора, – Шота прошел в комнату, чувствуя себя здесь чужим, но в то же время странно желанным.

Оборо подошел к нему, протягивая стакан. Его пальцы коснулись пальцев Шоты, и по телу учителя пробежал электрический разряд.

– Рико сегодня весь вечер хвастался, что ты поставил ему «хорошо» за проект по естествознанию, – Оборо усмехнулся. – Сказал, что ты «самый крутой старик в мире».

– Мне тридцать, – сухо заметил Айзава.

– Для него это вечность. А для меня... – Оборо поставил свой стакан на стол и притянул Шоту к себе за талию. – Для меня ты — единственный повод возвращаться домой, не чувствуя себя окончательно мертвым внутри.

Шота посмотрел в глаза мужчины. В них не было той жестокости, о которой писали в газетах. Там была неприкрытая, болезненная нужда.

– Ты монстр, Оборо, – прошептал Шота, запуская руки в его голубые волосы.

– Я знаю, – ответил тот, толкая его к массивному дубовому столу. – Но я твой монстр.

Оборо целовал его шею, оставляя метки, которые завтра придется прятать под высоким воротником или шарфом. Его руки, привыкшие держать оружие, были удивительно нежными, когда они скользили под одежду Шоты.

– Ты слишком много думаешь, – пробормотал Оборо, расстегивая ремень на брюках учителя. – Забудь о школе. Забудь о правилах. Здесь есть только я и ты.

Шота выгнулся навстречу его ласкам, чувствуя, как реальность расплывается. Он знал, что это неправильно. Он знал, что если об этом узнают, его карьере придет конец. Но когда Оборо входил в него, заполняя собой всё пространство, когда его хриплый голос шептал обещания, которые они оба знали, что не смогут сдержать — всё остальное теряло смысл.

Позже, лежа в огромной кровати и слушая шум дождя за окном, Шота смотрел на спящего Оборо. В полумраке тот казался почти мирным.

Айзава понимал, почему Рико такой. Мальчик был отражением этой необузданной энергии, этой жажды жизни, которая у Оборо превратилась в разрушительную силу. Рико строил и ломал, потому что не знал, как иначе привлечь внимание мира, который боялся его отца.

Шота осторожно коснулся татуированного плеча Оборо.

– Я помогу ему, – тихо пообещал он тишине комнаты. – Я не дам ему стать таким, как ты. Даже если мне придется вызывать тебя в школу каждый день до самого выпуска.

Оборо, не открывая глаз, перехватил его руку и прижал к своим губам.

– Я на это и рассчитываю, Шота. Я на это и рассчитываю.

---

Вторник начался с того, что Рико Ширакумо принес в класс живую лягушку и попытался научить ее курить, используя скрученную бумажку.

Шота Айзава вздохнул, глядя на это безобразие, и потянулся к телефону.

– Ширакумо, – позвал он.

– Да, сэнсэй? – мальчик обернулся, сияя улыбкой.

– Твоего отца в школу. Срочно.

Рико хихикнул, ничуть не испугавшись.

– Хорошо, Айзава-сэнсэй! Он как раз утром сказал, что забыл у вас вчера какую-то «очень важную папку».

Шота почувствовал, как кончики его ушей краснеют. Он быстро опустил взгляд на журнал, стараясь скрыть невольную улыбку.

Жизнь была хаосом. Но в этом хаосе, среди разбитых ваз и опасных связей, он впервые за долгое время чувствовал себя по-настоящему живым.