38 и 8

Субботнее утро в Москве выдалось обманчиво солнечным. Апрельское солнце заливало съёмную квартиру Димы, пробиваясь сквозь пыльные стёкла и высвечивая каждую ворсинку на ковре. Ицков проснулся по будильнику, чувствуя себя на удивление бодро для человека, которому через четыре дня нужно было сдавать черновик диплома в своём забористом техническом вузе.

Рядом, зарывшись носом в подушку, сопел Серёжа. Его светлые волосы разметались по наволочке, а одна рука свешивалась с кровати. Дима осторожно, чтобы не разбудить, перелез через него. В ногах тут же отозвалась недовольным мявком Луна — серая британка, которая считала кровать своей законной территорией, а парней — досадным дополнением к матрасу.

– Тсс, мелкая, спи, – прошептал Дима, погладив кошку между ушей.

Он быстро собрался. У него, в отличие от счастливчика Серёжи, сегодня были дополнительные пары по матану, которые нельзя было прогуливать даже под страхом смертной казни. Глядя на спящего Дмитриева, Ицков невольно вспомнил вчерашний вечер. Серёжа припёрся к нему промокший до нитки, проклиная внезапный ливень, майский гром и всё правительство разом.

– Одевайся теплее, когда встанешь, – буркнул Дима в пустоту, натягивая худи, и ушёл, оставив на тумбочке ключи и записку «Еда в холодосе, не сдохни без меня».

К обеду, когда Дима, заёбанный интегралами и тупостью одногруппников, открыл дверь квартиры, его встретила подозрительная тишина. Обычно Серёжа в это время либо вовсю строчил свой диплом по дизайну, врубив какой-нибудь лютый рейв, либо громко спорил с кем-то в дискорде.

Сейчас же в квартире стояла мёртвая тишина, нарушаемая только тихим мурлыканьем из спальни.

Дима скинул кроссовки и прошёл в комнату. Картина маслом: Серёжа, замотанный в одеяло по самые уши, лежал в позе эмбриона. Луна сидела прямо у него на голове, как меховая шапка, и преданно смотрела в одну точку.

– Опа, приплыли, – Дима подошёл ближе и присел на край кровати. – Серый, ты живой?

Из-под одеяла донёсся нечленораздельный хрип. Серёжа медленно высунул нос, который был подозрительно красным. Глаза блестели нездоровым блеском.

– Дим, мне кажется, я превращаюсь в кисель, – просипел он, пытаясь откашляться.

Ицков приложил ладонь к его лбу и тут же отдернул.

– Блядь, да ты горишь. Градусник где? Хотя хули я спрашиваю, ты его в глаза не видел.

Дима метнулся в коридор к аптечке. В голове всплывали картинки прошлой недели: вот Серёжа стоит на балконе в одних трусах, дымя сигаретой, пока на улице +5. Вот он выбегает в магазин с мокрой головой, потому что «да чё там, три минуты идти».

– Я же тебе говорил, долбоёбу, – крикнул Дима из кухни, гремя коробками с таблетками. – Говорил: «Серёж, надень футболку». Говорил: «Серёж, высуши хаер». Ты что мне отвечал? «Дима, не душни, я бессмертный». Ну что, бессмертный, как самочувствие?

Он вернулся в спальню с электронным градусником и стаканом воды. Серёжа обиженно засопел, принимая сидячее положение. Луна с недовольным видом перебралась ему на колени.

– Заткнись, а, – прохрипел Дмитриев, засовывая градусник под мышку. – У меня диплом в среду. Мне нельзя болеть. У меня там ещё правки по вёрстке не внесены.

– Ты эти правки теперь только в бреду вносить будешь, – Дима скрестил руки на груди, дожидаясь писка прибора. – Вчера под дождём погулял? Погулял. Всю неделю косплеил моржа? Косплеил. Получи, распишись.

Градусник пискнул. Дима выхватил его.

– Тридцать восемь и пять. Красава. Рекордсмен, блядь.

– Да ладно, не так уж много, – попытался храбриться Серёжа, но тут же зашёлся в приступе кашля, от которого его худое тело мелко затряслось.

– Так, – тон Ицкова стал деловым. – Сейчас пьёшь вот эту херню жаропонижающую, потом антигистаминное, чтоб отёк спал, и спишь. Я сейчас пойду чё-нибудь приготовлю.

– Не хочу я есть, – Серёжа поморщился, принимая таблетки из рук Димы.

– А я тебя не спрашиваю. Будешь куриный бульон, как миленький. Или я его в тебя через воронку залью.

Дима поправил ему подушку и натянул одеяло до подбородка. Серёжа выглядел таким несчастным и маленьким в этом огромном одеяле, что вся злость и желание стебаться куда-то испарились. Ицков мягко провёл рукой по его влажным от пота волосам.

– Спи, горе луковое.

– Полежи со мной, – Серёжа схватил его за край худи горячими пальцами. – Пожалуйста. Хотя бы пять минут.

Дима вздохнул, глядя на часы, но спорить не стал. Он разулся и забрался под одеяло, притягивая Серёжу к себе. Тот моментально прижался к его груди, обхватывая руками, будто Дима был единственным якорем в этом плывущем мире. Луна, недовольная тем, что её потеснили, устроилась у них в ногах, громко мурлыча.

– Ты такой горячий, пиздец, – прошептал Дима, целуя его в макушку.

– Это от любви к тебе, – пробормотал Серёжа, уже проваливаясь в сон под действием таблеток.

– Это от тупости твоей, – беззлобно поправил Ицков, но обнял крепче.

Они проспали часа два. Дима проснулся первым от того, что онемела рука. Серёжа дышал уже ровнее, и жар, кажется, немного спал. Осторожно высвободившись, Дима отправился на кухню. Миссия «куриный суп» началась.

Ицков не был великим поваром, но базовые вещи умел. Он достал из морозилки курицу, поставил её вариться, начал чистить морковь. Мысли блуждали где-то в районе предстоящей защиты, когда нож внезапно соскользнул с гладкой кожицы моркови и полоснул по указательному пальцу.

– Блядь! – прошипел Дима, бросая нож в раковину. – Сука, да как так-то?

Кровь хлынула довольно бодро. Дима зажал палец салфеткой, ругаясь под нос всеми известными матерными конструкциями. В этот момент в дверях кухни появился Серёжа. Он выглядел чуть лучше, хотя всё ещё был бледным, а на плечах висело одеяло, волочась за ним, как королевская мантия.

– Дим? Ты чего орёшь? – голос Серёжи всё ещё был сиплым.

– Да ничего, палец вот решил укоротить, – огрызнулся Дима, пытаясь найти перекись в кухонном шкафчике одной рукой. – Иди в кровать, я сказал.

– Покажи, – Серёжа подошёл ближе, игнорируя приказ.

Он взял руку Димы в свои, осторожно отвёл салфетку. Рана была неглубокой, но неприятной. Серёжа, несмотря на состояние, действовал уверенно. Он достал перекись, ватные диски и пластырь — всё это Дима уже успел вывалить на стол.

– Сейчас щипать будет, терпи, технарь, – усмехнулся Серёжа, поливая рану.

Дима шикнул, дёрнув рукой, но Серёжа крепко его держал. Когда с обработкой было покончено и на пальце красовался аккуратный пластырь с какими-то детскими рисунками (откуда они вообще в этом доме?), Серёжа вдруг не отпустил его руку.

Он поднёс ладонь Димы к своим губам и мягко коснулся поцелуем костяшек чуть выше пластыря.

Дима замер. Уши у него медленно, но верно начали заливаться краской.

– Ты чё делаешь? – буркнул он, пытаясь выглядеть сурово, но вышло как-то жалко.

– Лечу тебя, – Серёжа поднял на него глаза, в которых снова заплясали привычные бесячие искорки. – Забота за заботу, разве нет?

– Сопли мне свои не передавай, лекарь хренов, – Дима попытался отвернуться к плите, но Серёжа перехватил его за талию, притягивая к себе.

Одеяло окончательно сползло с плеч Дмитриева на пол. Он стоял в одной футболке, прижимаясь к Диме, и, несмотря на недавнюю температуру, в нём проснулась какая-то упрямая нежность.

– Дим, – тихо позвал он.

– Чё?

– Спасибо.

– За суп, который я ещё не доварил?

– За то, что ты рядом. Даже когда я веду себя как полный долбоёб.

Дима вздохнул, сдаваясь. Он развернулся в кольце чужих рук и посмотрел на Серёжу. Тот выглядел сонным, взлохмаченным и бесконечно родным.

– Ты и есть полный долбоёб, Серый. Но мой долбоёб.

Серёжа улыбнулся и, подавшись вперёд, накрыл губы Димы своими. Поцелуй был мягким, со вкусом мятных леденцов от горла и чего-то тёплого, домашнего. Дима сначала отвечал осторожно, боясь заразиться или причинить боль, но быстро забил на все предосторожности, запуская пальцы в светлые волосы на затылке Серёжи.

– Так, всё, – Дима первым отстранился, хотя дыхание сбилось. – У тебя температура была два часа назад. Иди сядь на стул, а лучше — вали в комнату.

– Я тут посижу, – Серёжа устроился на табуретке, подтянув колени к подбородку и кутаясь обратно в одеяло, которое Дима поднял с пола. – Буду контролировать процесс. А то ты себе ещё что-нибудь оттяпаешь.

– Иди ты нахуй, Дмитриев, – беззлобно отозвался Ицков, возвращаясь к моркови.

– И я тебя люблю, Ицков.

Луна зашла на кухню, посмотрела на них обоих как на идиотов и, прыгнув Серёже на колени, свернулась клубком. Субботний вечер продолжался: на плите булькал суп, впереди была целая ночь, а диплом... диплом мог подождать хотя бы до завтра. Сейчас было что-то гораздо более важное.