По ту сторону смерти

В Подземном городе не существовало ни рассветов, ни закатов, но время всё равно сочилось сквозь пальцы, оставляя на коже налёт сажи и влажной известковой пыли. Здесь день измерялся лишь тем, насколько тускло мерцали редкие масляные фонари на опорных колоннах, да глухим гулом шагов по мокрым булыжникам, когда рабочие спускались в нижние забои.

Для шестнадцатилетней Рики время остановилось три недели назад, когда каменный пол их крошечной каморки под восточной аркой перестал скрипеть под тяжёлыми отцовскими сапогами.

Отец ушёл первым. Затяжной кашель, душивший его по ночам, однажды сменился хрипом, а к утру изо рта хлынула тёмная, почти чёрная кровь. Мать пережила его всего на десять дней — подземная лихорадка, пришедшая с нечистотами из верхних районов через сточные трубы, выжгла её изнутри так быстро, что Рика даже не успела осознать, в какой момент тёплая, пахнущая сушёным тимьяном рука стала холодной, как известняк.

Смерть в Подземном городе была явлением будничным, лишённым всякой скорбной торжественности. Соседи помогли вынести тела в обмен на остатки отцовского инструмента и две чугунные сковороды. Никто не плакал. Плакать под каменными сводами считалось непозволительной роскошью: от слёз только сильнее першило в пересохшем горле, а чистая вода стоила слишком дорого.

Рика осталась одна в пустой комнате, где пахло плесенью, сыростью и чужим присутствием, которое медленно, неумолимо выветривалось.

Первые дни страх не просто сковывал её — он физически прижимал к полу. Рика сидела в углу, подтянув колени к груди, вцепившись пальцами в подол шерстяного платья, и вслушивалась в каждый шорох за тонкой дощатой дверью. Снаружи бродили те, для кого оставшаяся без защиты девчонка была лишь лёгкой добычей: её можно было ограбить, продать в один из публичных домов у центральной лестницы или просто перерезать горло за пару медных монет, которые могли случайно заваляться в кармане.

Она дрожала от любого резкого звука, вздрагивала, когда с потолка срывалась тяжёлая капля и с глухим стуком разбивалась о каменные плиты, и до боли кусала губы, чтобы не закричать в темноту. Но самым страшным врагом оказался не стук чужих шагов за дверью.

Самым страшным стал голод.

Сначала он просто ныл где-то под рёбрами, напоминая о себе тупой пульсацией. Потом превратился в тягучую, острую боль, от которой темнело в глазах и кружилась голова. Когда сухари, оставшиеся в мешке на полке, подошли к концу, а из глиняного кувшина были выпиты последние капли тухлой воды, Рика поняла: если она не выйдет за порог, то просто сгниёт в этой каморке, и никто даже не повернёт головы.

Она встала на ватные ноги, подошла к треснутому осколку зеркала, прислонённому к стене, и вгляделась в собственное отражение в дрожащем свете огарка сальной свечи.

Оттуда на неё смотрело незнакомое лицо. Кожа казалась мертвенно-бледной, лишённой даже намёка на краску или веснушки. На этом бледном фоне светло-серые, почти белые глаза выглядели неестественно широко, пугающе, словно у утопленницы, выброшенной на берег подземной реки. Густые, медные волосы спутались в тяжёлые узлы и спускались до самого поясницы.

– Не смотри так, – прошептала она вслух, и её собственный голос показался ей чужим, скрипучим. – Не вздумай реветь.

Она нашла старый кусок пеньковой верёвки, перехватила непослушную рыжую копну, закрутила её в грубый, плотный узел на затылке и намертво зафиксировала длинным ржавым гвоздём, валявшимся на верстаке отца. Натянула грубые кожаные ботинки на толстой подмётке — единственное стоящее наследство, которое ей досталось, — накинула на плечи выцветшую холщовую куртку и взяла со стола короткий складной нож.

Она не умела драться. Она не знала, как выживать среди своры зверей, населявших нижние уровни. Но внутри, под слоем паники и бессилия, тлело глухое, упрямое нежелание подыхать.

Выход на улицу оглушил её. Воздух в торговых переулках нижнего яруса был плотным, вонючим, замешанным на перегаре, гнилых овощах и чаде дешёвых жаровен. Рика двигалась вдоль стен, стараясь держаться тени колонн, опустив голову и не встречаясь взглядом с проходившими мимо мужчинами. Любое неосторожное движение могло привлечь внимание.

Она наблюдала.

Целых три дня она просто бродила вокруг торговых рядов, притворяясь нищенкой, и смотрела. Училась замечать то, на что раньше никогда не обращала внимания: как лавочники отвлекаются на шумных клиентов, в какие часы патрули Военной полиции спускаются по центральной лестнице (хотя эти лощёные свиньи редко заходили глубже первого торгового кольца), и кто из местных карманников за кем следит.

Её тело ломило от истощения. Мышцы, раньше привыкшие к домашней работе и переноске тяжёлых корзин с бельём, теперь ныли от постоянного напряжения и холода. Но инстинкт подсказывал: действовать вслепую — верная смерть.

На четвёртый день голод перестал быть терпимым. Рика почувствовала, как к горлу подступает тошнотворная слабость, а перед глазами плывут чёрные пятна. Медлить больше было нельзя. Либо она достанет еду сегодня, либо завтра просто не сможет подняться с сырого тюфяка.

Она выбрала узкий тупик неподалёку от склада со спиртным. Там всегда было темно, масляный фонарь на стене давно закоптился и едва давал багровый отблеск, а торговцы часто сгружали тюки с провизией, пока ожидали подводы.

Внимание Рики привлёк приземистый торговец с лоснящимся лицом, пересчитывавший монеты у открытой повозки. Рядом с ним, на деревянном ящике, лежал холщовый свёрток — грубый, перевязанный бечёвкой, от которого отчётливо, дурманяще пахло копчёным салом и свежеиспечённым серым хлебом. Этот запах ударил в нос с такой силой, что у Рики свело челюсти.

Торговец был увлечён спором с грузчиком, размахивал руками и брызгал слюной.

«Сейчас, – приказала себе Рика, чувствуя, как сердце заколотилось где-то в горле, отбивая бешеный ритм. – Быстро. Подойти со спины, сдёрнуть с ящика и свернуть в водосток за углом. Они даже не поймут».

Она сделала шаг. Затем второй.

Её ботинки ступали удивительно тихо для своей массивности — страх обострил все чувства, заставив двигаться плавно, почти кошачьей походкой. До ящика оставалось не больше трёх шагов. Воздух вокруг казался густым, как смола.

Рика протянула руку. Пальцы, испачканные в дорожной грязи, почти коснулись шершавой ткани свёртка. Ещё секунда — и хлеб будет у неё.

В этот момент чья-то тень бесшумно отделилась от сырой стены за ящиками.

Рика даже не успела повернуть головы — сработал лишь запоздалый рефлекс опасности, но было слишком поздно. Быстрое, резкое движение рассекло воздух, и её протянутую руку перехватили.

Пальцы сжались на её запястье с сокрушительной силой. Это была не просто хватка взрослого мужчины — это были тиски из закалённой стали, впившиеся в кость так, что пальцы Рики мгновенно онемели, а свёрток со стуком упал обратно на ящик.

– Куда тянешься, паршивка? – раздался спокойный, низкий голос, в котором не было ни крика, ни ярости, а лишь ледяная, абсолютная уверенность.

Боль обожгла руку до самого плеча. Паника, копившаяся неделями, взорвалась внутри Рики дикой, слепой яростью загнанного зверька. Забыв о caution, она резко развернулась, свободной рукой выхватывая из-за пояса отцовский нож, и с коротким хриплым выдохом полоснула лезвием наотмашь, метя в лицо нападавшему.

Она ожидала крика, отпрянувшего тела, хотя бы испуга.

Ничего из этого не произошло.

Человек перед ней даже не моргнул. Он отклонил голову назад ровно на столько, чтобы ржавое лезвие рассекло воздух в паре сантиметров от его носа, а затем с чудовищной резкостью вывернул её захваченную руку за спину, одновременно нанося короткий, точный удар под колено.

Ноги Рики подогнулись. Она с глухим стуком ударилась коленями о мокрые, осклизлые камни мостовой. Нож со звоном вылетел из разжавшихся пальцев и покатился в сточную канаву.

– Дерзкая, – бросил тот же голос над её ухом. – И неуклюжая.

Рика тяжело дышала, уткнувшись лицом в воротник собственной куртки. Сердце колотилось так, словно готово было пробить рёбра. Она попыталась вырваться, дёрнулась всем корпусом, надеясь использовать инерцию своего сильного тела, но хватка не ослабла ни на миллиметр. Наоборот, давление на сустав усилилось, заставляя её зашипеть от острой боли.

– Отпусти... – выплюнула она сквозь стиснутые зубы. – Пусти, сука!

– Закрой рот, если не хочешь остаться без плеча. Торговец обернётся — сдаст тебя на рудники за попытку кражи. Там твои вопли никому не помешают.

В этих словах не было угрозы ради запугивания. Это была простая констатация факта, произнесённая сухо и буднично.

Рика замерла, подчиняясь не страху, а холодному расчёту, пробивавшемуся сквозь панику. Она перестала сопротивляться, тяжело втягивая ноздрями сырой воздух. Боль в выкрученной руке пульсировала, но державший её человек немного ослабил нажим, позволяя ей приподнять голову.

Она повернулась настолько, насколько позволяло положение, и впервые увидела того, кто её поймал.

Перед ней стоял парень — ненамного старше её самой, невысокого роста, одетый в тёмную, но на удивление чистую одежду, нехарактерную для трущоб. Тёмные пряди волос падали на лоб, прикрывая узкое, резкое лицо с тонкими губами и острыми скулами. Но больше всего Рику поразили его глаза: серые, цвета полированной оружейной стали, холодные и абсолютно лишённые жалости.

Он разглядывал её так, словно изучал мусор, прилипший к подошве его сапога.

Его взгляд скользнул по её растрёпанному рыжему узлу, из которого выбились длинные пряди, по бледной коже и остановился на её светлых, почти белых глазах, в которых сейчас горели чистая злость и загнанное отчаяние.

На долю секунды на его лице мелькнуло нечто похожее на мимолётный интерес, но оно тут же сменилось привычной брезгливой маской.

– Смотришь волком, – заметил он, не отпуская её запястья. – Думаешь, раз нож нашла, то бессмертная?

– Я есть хочу, – глухо отозвалась Рика. Голос дрогнул, выдавая слабость, и она тут же разозлилась на себя за эту предательскую ноту. – Ты не стражник. Какое тебе дело до чужого хлеба?

– До чужого хлеба мне дела нет, – ответил парень. – Но этот ящик стоял возле моего угла. А если бы ты подняла визг, сюда сбежались бы свиньи из полиции. Мне лишний шум здесь не нужен.

Он отпустил её руку так внезапно, что Рика едва не завалилась набок, успев упереться ладонью в скользкую брусчатку. Запястье немело, по коже расползался багровый след от его пальцев.

Рика медленно поднялась на ноги, готовая в любой момент броситься наутёк или снова схватиться за нож, если удастся до него дотянуться. Но незнакомец даже не посмотрел на оружие в грязи. Он стоял, скрестив руки на груди, и всё так же придирчиво оглядывал её с головы до ног.

– Тебе сколько? Пятнадцать? – спросил он сухо.

– Шестнадцать, – огрызнулась Рика, потирая ноющую руку и не отводя от него своего тяжёлого взгляда. – И я не просила тебя меня учить.

– Видно, что шестнадцать. Мозгов нет, силёнок тоже, а гонору на целый взвод. – Он бросил взгляд в сторону торговой повозки. Торговец уже закончил ругаться и затягивал верёвки на бочках. – Проваливай отсюда. В следующий раз, если полезешь воровать средь бела дня, тебе перережут сухожилия прежде, чем успеешь достать свою зубочистку.

Рика стиснула зубы до скрежета. Обида, голод и бессилие душили её, но она понимала: этот невысокий парень мог сломать ей шею за секунду, если бы захотел. В каждом его движении сквозила опасность того рода, которую не встретишь у обычных пьяных громил из кабаков. Это была хищная, отточенная собранность.

Она сделала шаг назад, не спуская с него глаз, готовая развернуться и скрыться в переулке.

– Эй, – окликнул он её негромко.

Рика замерла, напрягшись всем телом.

Парень подошёл к ящику, небрежным движением сорвал с него холщовый свёрток — торговец даже не заметил этого за шумом колёс, — и бросил его Рике.

Свёрток тяжело шлёпнулся прямо к её ногам в грязь.

– Забирай и убирайся, – бросил он, уже отворачиваясь к тени колонны. – Чтобы духу твоего здесь не было. От тебя разит мокрой собакой.

Рика опешила. На мгновение её цепкий, подозрительный ум отказался понимать происходящее. В Подземном городе никто никому ничего не отдавал просто так. За каждую крошку здесь платили кровью, услугами или телом.

Она медленно опустилась на корточки, подхватила свёрток одной рукой, второй выудила из канавы свой нож и вытерла его о штанину.

– Как тебя зовут? – вырвалось у неё прежде, чем она успела прикусить язык.

Парень остановился у входа в узкий лаз между домами. Он не обернулся полностью, лишь слегка повернул голову, так что серый свет упал на половину его бледного, резкого лица.

– Не твоё дело, рыжая, – отозвался он ровным, лишённым всяких эмоций тоном. – Если доживёшь до следующей недели, может, и узнаешь.

Он шагнул в темноту прохода и исчез так бесшумно, словно растворился в сыром воздухе Подземного города.

Рика осталась стоять посреди переулка одна, прижимая к груди остывающий свёрток с хлебом. Её руки всё ещё мелко дрожали от пережитого страха и адреналина, запястье ныло от жестокой хватки, а сердце колотилось где-то у самого горла.

Она глубоко вздохнула, затягивая ржавый гвоздь в волосах потуже, и быстрым, скользящим шагом направилась прочь, обратно в темноту своей сырой каморки.

Она выжила сегодня.

И почему-то была уверена, что серые стальные глаза этого человека она видит не в последний раз.