По ту сторону смерти

В Подземном городе вонь никогда не выветривается до конца. Она въедается в штукатурку облупленных трущоб, в шерстяные обноски, под ногти и в саму память. Это густая смесь из застоявшейся в сточных канавах воды, дешёвого табака, плесени и страха. Страх здесь пахнет скисшим потом и холодным железом.

Я запомнила этот запах задолго до того, как научилась драться.

Отец не был дурным человеком, но внизу одного этого недостаточно, чтобы выжить. Он был портным, чьи пальцы слишком рано свело артритом, а глаза выцвели от работы при чадящих сальных свечах. Когда мать слегла с лихорадкой, он не пошёл грабить торговцев и не нанялся вышибалой к ростовщикам — он просто начал занимать. Сначала у соседей, потом у людей, чьих имён здесь вслух стараются не произносить. Отец свято верил в договоры и честное слово, будто мы всё ещё жили на поверхности, под тем самым небом, о котором он шептал мне перед сном.

Он ошибался. Небо существовало только для тех, кто мог за него заплатить.

В тот вечер, когда за ним пришли, дверь даже не стали выбивать — хлипкий засов просто вырвало с куском трухлявого косяка. Я сидела за перегородкой, забившись в узкую щель между сундуком и стеной, сжимая в ладони тяжелые портновские ножницы. Отец не кричал. Он только пытался объяснить, просил отсрочки, говорил про лекарства для матери, чей сухой, хриплый кашель доносился с кровати.

Человек с широким ножом в руках даже не дослушал. Всё закончилось быстро, буднично и страшно тихо. Глухой стук падающего тела, неловкий вскрик матери, который тут же оборвался, и звон перевёрнутой медной плошки. Когда шаги затихли, а тяжёлая поступь бандитов растворилась в сыром гуле улицы, я вышла из своего укрытия.

Мать уже не дышала. Отец ещё хрипел, глядя в потолок остекленевшими глазами, но в этом взгляде не было узнавания. Я опустилась на колени прямо в лужу липкой, тёмной жижи, пачкающей подол моего единственного платья, и взяла его за руку. Рука была холодной, как мокрый булыжник мостовой. Я не плакала. Горло сдавило так, будто кто-то затянул на шее пеньковую верёвку, но ни одной слезы не выкатилось. Под землёй слёзы стоят слишком дорого — они размывают зрение, а в темноте слепые долго не живут.

Отец умер до того, как с верхних уровней пробился бледный, пыльный свет полудня.

С того дня я осталась одна. Мне было двенадцать, когда я впервые украла буханку заплесневелого ячменного хлеба, и тринадцать, когда мне вспороли запястье заржавленным кухонным ножом за попытку утащить связку вяленой рыбы. Тот шрам остался со мной насовсем: белая, неровная полоса поперек левой руки, вечное напоминание о том, что секундное замешательство здесь стоит куска мяса, а иногда и жизни.

К шестнадцати годам я научилась быть незаметной, когда это нужно, и тяжелой на руку, когда прятаться было поздно.

Подземный город не баловал едой, но постоянная работа — то грузчиком на складах у купцов с верхнего яруса, то подсобницей в кузнице — вылепила из меня не хрупкую барышню, а жилистого, упрямого зверька. Я вытянулась до ста шестидесяти четырёх сантиметров, а чтобы казаться выше и не позволять местному сброду сразу оценивать меня как лёгкую добычу, набила на подошвы своих старых армейских ботинок толстые кожаные накладки. Волосы — густые, непослушные, цвета сырой меди — доходили почти до поясницы. Они постоянно мешали, лезли в глаза, и я безжалостно скручивала их в тяжелый ком на затылке, закалывая чем придётся: то костяной спицей, то обточенным напильником гвоздём.

Люди в квартале меня сторонились. Говорили, что у меня ведьмовской взгляд. Глаза у меня и правда были дурными — светло-серыми, почти белесыми, без единой тёплой искры, а кожа оставалась мертвенно-бледной, словно у покойника, вытащенного из колодца. Веснушек подземное солнце не давало, румянца от гнилой похлёбки не появлялось.

Но сегодня мне было плевать на то, что обо мне думают пьяницы в переулках. В брюхе с утра выл голодный волк, а в кармане не звенело ни единого медного гроша.

Я стояла в тени каменного карниза на углу торговой площади нижнего уровня. Здесь пахло жареным прогорклым жиром и палёным сахаром. На постаменте у мясной лавки разгружали телегу: двое дюжих мужиков в засаленных фартуках перетаскивали ящики, а за ними лениво присматривал толстый приказчик с кожаной сумкой через плечо. Сумка оттягивала ему бок, приятно позвякивая. Там были не только медяки. Такие приказчики носили с собой жетоны на выдачу сухого пайка со складов военной полиции и серебряные монеты для расчёта с оптовиками.

Мне нужен был всего один срезанный ремень. Одно точное движение.

Я выждала момент, когда один из грузчиков уронил тяжелый ящик с солониной. Поднялась ругань, приказчик шарахнулся в сторону, брызгая слюной и размахивая пухлыми руками.

Шум — лучший союзник.

Я скользнула вперёд. Движения были отточенными, пружинистыми, почти бесшумными, несмотря на тяжелую обувь. Я проскочила за спиной толстяка, лезвие короткого сапожного ножа мелькнуло в пальцах, рассекая плотную дублёную кожу ремня так чисто, словно это был подгнивший стебель тростника. Сумка соскользнула мне прямо в ладонь. Ни звука, ни лишнего вскрика.

Я круто развернулась на пятках, намереваясь раствориться в темноте узкого лабиринта проулков, где меня не нашла бы и свора ищеек.

Но стоило мне сделать три шага в глубь тупика, как пространство впереди словно сгустилось.

Воздух разрезал резкий, сухой свист троса, а следом послышался металлический щелчок. Сверху, с полуразрушенного балкона второго яруса, кто-то спрыгнул. Приземление вышло до противоестественного тихим — человек даже не покачнулся, опустившись на грязные камни с легкостью кошки.

Я замерла, мгновенно перехватив нож острием вперёд. В темноте блеснули два узких лезвия странной, сегментированной формы.

– Брось сумку, – раздался голос.

Он был негромким, глуховатым, но в нём звенела такая холодная, вымороженная уверенность, от которой у меня по спине пробежал неприятный холодок. Говоривший стоял в полутени, но света редких фонарей хватило, чтобы я смогла его рассмотреть.

Мужчина. Невысокий — едва ли выше меня, если не считать мою утолщённую подошву. Чёрные, ровно подстриженные волосы спадали на лоб прямыми прядями. На плечах — потертая куртка без знаков различия, а под ней — странные ремни, опутывавшие бёдра и грудь, уходящие к металлическому механизму за поясницей. Лицо казалось высеченным из серого камня: тонкие губы сжаты в брезгливую линию, глаза глубоко посажены, стального, пугающе трезвого оттенка.

– С какой стати? – огрызнулась я, не опуская лезвия. Голод делал меня злой, а страх я давно научилась прятать за оскалом. – Ты не похож на цепного пса военной полиции, коротышка. А этот боров даже не заметил пропажи.

Слово «коротышка» сорвалось с языка раньше, чем я успела подумать. В Подземном городе дерзость часто помогала выиграть секунду: люди либо оперивали от наглости, либо начинали орать, выдавая свои намерения.

Этот человек не стал орать. Его брови даже не дрогнули, но взгляд стал ещё более колючим, почти скучающим.

– Ты украла то, что принадлежит не этому борову, а людям, которым я не советую попадаться на глаза, – сухо произнёс он. – И ты испачкала угол моей улицы своим дешёвым спектаклем. Повторять не стану. Брось.

– Попробуй отбери, – выплюнула я.

Я не собиралась отдавать добычу. В этой сумке была моя еда на месяц вперёд, возможность купить сухие дрова и починить протекающую крышу в каморке. Я резко рванула влево, надеясь оттолкнуться от стены и перемахнуть через деревянный забор, перегораживающий выход в соседний двор. Сил в моих ногах хватало, я знала эти камни наизусть.

Но он был быстрее. Немыслимо, неестественно быстрее.

Я даже не поняла, как он преодолел разделявшие нас пять шагов. Не было слышно тяжелого топота — только свистящий вздох рассекаемого воздуха. В следующее мгновение моё запястье сжало железное кольцо чужих пальцев. Хватка была настолько мощной, что кости жалобно хрустнули, а нож сам собой вывалился из онемевших пальцев, звякнув о брусчатку.

Я не стала визжать. Свободной рукой я попыталась нанести короткий, жесткий удар локтем снизу вверх, метя ему прямо в подбородок — приём, которому меня научил старый кузнец, когда пьяные матросы лезли обжиматься в подворотнях.

Удар пришёлся в пустоту. Он уклонился с минимальным усилием, едва наклонив голову, и в то же мгновение сделал подсечку.

Моя нога взлетела в воздух. Мир перевернулся, и я с размаху приложилась спиной о мокрый, скользкий камень. Из лёгких с хрипом вышибло весь воздух. Перед глазами на секунду вспыхнули белые круги.

Я попыталась сгруппироваться, вскочить, но чужой сапог безжалостно и точно опустился мне на грудь, прижимая к земле с силой многопудового пресса. Дышать стало почти невозможно. Медный пучок на моем затылке окончательно растрепался, тяжелые пряди рассыпались по грязи, липнущей к щекам.

– Резвая, – процедил он, глядя на меня сверху вниз. Ни один мускул на его лице не выдавал усталости; он даже не сбил дыхание. – Много шума, мало толку.

Сумка с монетами уже лежала у его ног. Он подцепил её носком сапога, не сводя с меня ледяных глаз.

Я лежала в грязи, чувствуя, как ледяная вода пропитывает рубаху на спине, и смотрела на него снизу вверх. Злость закипала в горле, горькая и ядовитая. Я ненавидела этот город, ненавидела свою слабость и этого человека, который смотрел на меня так, будто я была не опасным противником, а досадным пятном копоти на чистом воротнике.

– Убей меня сразу, – прохрипела я, вцепившись пальцами в его сапог в тщетной попытке столкнуть ногу с рёбер. – Или убери копыто.

Он слегка наклонил голову набок, разглядывая моё лицо. Его взгляд на мгновение задержался на моих белесых глазах, затем скользнул к старому шраму на запястье, которое он только что выкрутил, и, наконец, к спутанным медным волосам, разметавшимся по луже.

– Какая грязь, – негромко, с откровенным отвращением произнёс он, но ногу убрал.

Я перекатилась на бок, судорожно глотая ртом стылый воздух, и медленно, опираясь на ободранные ладони, поднялась на ноги. Колени мелко дрожали от пережитого удара, но я заставила себя выпрямиться во весь рост. Обувь с толстой подошвой давала мне пару лишних сантиметров, но перед ним это не имело никакого значения. Он всё равно казался несокрушимой каменной стеной.

– Кто ты такой? – спросила я, вытирая тыльной стороной ладони грязь с подбородка.

В темноте за его спиной послышались торопливые шаги. Из переулка вынырнули ещё двое: высокий светловолосый парень с настороженным, умным взглядом и девчонка — молоденькая, с взъерошенными каштановыми хвостиками, державшаяся за ручки точно таких же странных клинков.

– Леви! – окликнул блондин, на ходу оценивая обстановку. – Мы услышали шум. Военная полиция уже суетится на площади, надо уходить.

– Эй, а это ещё кто? – девчонка уставилась на меня круглыми глазами, бесцеремонно разглядывая мои рыжие космы. – Воровка? Ты её поймал, Леви?

Тот, кого назвали Леви, даже не повернул головы в их сторону. Он аккуратно поднял с земли срезанную сумку, брезгливо стряхнул с неё налипшую серую пыль и только потом снова посмотрел на меня. В его взгляде не было жалости, но не было и желания добить. Только сухой, почти механический расчёт.

– Проваливай отсюда, – сказал он мне тем же ровным тоном. – Если ещё раз увижу, что ты путаешься под ногами на наших улицах, я не стану тратить время на разговоры.

– Это не твои улицы, – упрямо выговорила я, чувствуя, как немеет ушибленное плечо. – Здесь у каждого своё дно.

– Тогда оставайся на своём, – отрезал он, развернулся и пошёл прочь, даже не оглянувшись на меня, будто я перестала существовать в ту же секунду, как он отнял добычу.

Блондин задержал на мне взгляд чуть дольше — внимательный, оценивающий, в котором промелькнуло что-то вроде сочувствия, но он промолчал, последовав за темноволосым. Девчонка фыркнула, показала мне язык и побежала следом, легко перепрыгивая через помойные канавы.

Через мгновение металлический лязг тросов повторился, послышался шипящий выброс газа, и все трое взмыли вверх, растворяясь в сером сумраке под сводами искусственного неба.

Я осталась стоять в тупике одна.

Ветер с верхних уровней донёс запах дешёвого жареного мяса и конского навоза. В животе снова заурчало, запястье пульсировало тупой, ноющей болью, а на мокрых коленях подсыхала трущобная грязь. Я нагнулась, подобрала свой сапожный нож, вытерла лезвие о край штанины и загнала его обратно за голенище.

Леви. Так они его назвали.

Я медленно подняла голову, глядя в темноту перекрытий, где только что исчезли эти трое со своим странным летающим железом. Внутри, под рёбрами, всё ещё колотилось сердце — зло, часто, упрямо.

Он думал, что я сдохну с голоду в этой подворотне. Он думал, что я просто грязь под его сапогами.

Я сплюнула на камни солоноватую от прикушенной губы слюну, подобрала выпавший из волос железный штырь и одним резким движением снова скрутила тяжелые рыжие пряди в тугой, грубый узел на затылке.

– Ещё увидимся, – тихо сказала я пустоте переулка.

Подземный город не прощал долгов. И я тоже не собиралась их прощать.