Только с ней

Ветер над заливом Йокогамы всегда пах одинаково: солью, сырым железом портовых кранов и надвигающимся дождем. Этот запах въедался в шерстяные шарфы, в ткань дешевых курток, под самую кожу, заставляя зябко вести плечами даже в разгар весны.

Сугияма Хикари стояла у ржавых перил на краю набережной, спрятав ладони глубоко в рукава мешковатого темно-синего кардигана. Кардиган был на два размера больше, чем требовалось ее невысокому, словно замершему в подростковом возрасте телу. Рост в сто шестьдесят сантиметров делал ее незаметной среди прохожих, почти прозрачной. Она умела быть невидимкой — это искусство оттачивалось годами в тесной хрущевке на окраине, где скрип половицы мог стать поводом для катастрофы.

Медно-каштановые волосы трепал безжалостный бриз. Непослушная золотистая прядь, упрямо выбивавшаяся из челки с левой стороны, то и дело падала на лоб, прикрывая едва заметную белесую полоску над левой бровью. Тонкий, застарелый шрам. Память о тяжелой фарфоровой пепельнице, пущенной через всю кухню в приступе слепой, ничем не спровоцированной материнской ярости. Хикари тогда было четырнадцать. Она не успела увернуться, а потом сама же оттирала кровь с засаленного линолеума, боясь, что красные пятна расстроят мать еще сильнее.

С тех пор тишина стала ее убежищем. А мягкость — защитным панцирем. Если ты вода, тебя нельзя расколоть ударом кулака. Если ты ничто, тебя невозможно уничтожить.

Позади послышался тяжелый, размеренный рокот десятков моторов. Гул заполнил портовую улицу, отражаясь от кирпичных стен складов, вибрируя в костях. Черные тени выныривали из сумерек: тяжелые мотоциклы, рев выхлопных труб, блеск хрома и красные форменные плащи с вышитыми на спинах символами.

«Поднебесье».

Хикари не обернулась, но спиной почувствовала, как переменился сам воздух. Он стал плотным, опасным, насыщенным адреналином и чужой кровью. Для этих сотен парней — отчаянных, свирепых, выброшенных обществом на обочину — человек, возглавлявший колонну, был абсолютом. Монолитом. Божеством в алом одеянии, чье слово карало мгновенно и безжалостно. Его боялись до дрожи в коленях даже самые отбитые головорезы Канто. Его уважали той первобытной, дикой покорностью, какую испытывают волки перед непобедимым вожаком стаи. Он не прощал колебаний. Он не терпел слабости.

Один неверный вздох перед ним мог стоить сломанных ребер.

Один шаг в сторону — и ты исключен из его вселенной.

Гул двигателей оборвался почти синхронно. Наступила глухая тишина, в которой слышались лишь шелест волн да резкие, отрывистые приказы командиров, расставлявших караулы по периметру пирса. Никто из них не смел подойти ближе определенной черты. Ни один человек не посмел бы ступить на старый деревянный помост, выдававшийся далеко в серую воду.

Кроме одного.

Шаги за спиной Хикари были легкими, едва слышными — поступь крупного хищника, уверенного в том, что в радиусе мили нет никого, кто мог бы бросить ему вызов.

Хикари затаила дыхание. Ее пальцы судорожно сжались внутри рукавов, ногти впились в ладони через плотную ткань. Сердце глухо и болезненно стукнуло о ребра, а затем пустилось в частый, панический пляс, как птица, застрявшая в вентиляционной трубе.

– Опять стоишь на самом ветру, – произнес голос.

Негромкий, чистый, с обманчиво ленивыми интонациями. В нем не было и следа того леденящего металла, от которого рослые парни падали на колени.

Он поравнялся с ней и опёрся локтями о поручень.

Курокава Изана.

В закатном полумраке его смуглая кожа казалась бронзовой. Короткие белоснежные волосы вспыхивали серебром при каждом порыве шквального бриза. В ушах качнулись длинные серьги-ханафуда, тихо звякнув о воротник алой куртки. И глаза — поразительные, невозможные фиолетовые глаза цвета грозовых орхидей, глубокие и абсолютно бездонные, в которых застыло вечное, стылое одиночество.

Все видели перед собой безжалостного короля. Чудовище, строящее свое идеальное королевство на костях врагов.

Хикари видела мальчишку. Мальчишку с разорванной в клочья душой, запертого в ледяном замке собственных иллюзий, преданного теми, кого он считал семьей, и жаждущего тепла с такой яростной силой, что оно обращалось в пожар.

– Здесь... воздух чище, – едва слышно ответила она, не смея повернуть к нему голову. Медовые глаза девушки были прикованы к темным, катящимся к берегу волнам. – В городе пахнет гарью.

– В городе пахнет людьми, – с легким презрением хмыкнул Изана. – Грязью, чужим страхом и жадностью. Скоро все это изменится.

Хикари промолчала. Она знала об этих планах ровно столько, сколько он позволял ей слышать, и никогда не задавала вопросов. Вопросы выдавали слабость. Вопросы разрушали дистанцию. А дистанция была единственным, что сохраняло ее хрупкий рассудок в равновесии.

Почему?

Этот вопрос набатом стучал в висках каждый раз, когда он оказывался рядом. Почему я?

Она была никем. Дочерью мужчины, чьего лица она даже не помнила — он исчез из ее жизни задолго до того, как память научилась цепляться за детали. Дочерью женщины, которая каждый день смотрела на Хикари так, словно само ее существование было непростительной ошибкой, бременем, украденной молодостью. «Пустое место», «обуза», «лучше бы я сделала аборт» — эти фразы не выжигали сердце, они просто стали частью ее скелета, воздухом, которым она дышала.

Хикари привыкла быть виноватой по умолчанию. Привыкла извиняться за то, что занимает место в пространстве. Она была мягкой, словно глина, тихой, робкой до смешного. Ей было восемнадцать, но внутри нее жила испуганная десятилетняя девочка, прячущаяся в кладовке от криков на кухне.

И рядом с ней стоял Изана. Человек-стихия. Солнце, выжигающее дотла.

Она не имела права стоять под этим небом рядом с ним. Ее робость была почти пороком в мире, где ценились лишь зубы и когти. Если бы кто-то из его генералов узнал, какая она на самом деле жалкая, они бы просто растоптали ее, даже не заметив под подошвами тяжелых ботинок.

И все же он стоял здесь.

– Ты дрожишь, – заметил он.

– Нет, все в порядке. – Хикари машинально втянула голову в плечи. – Просто немного свежо.

Изана повернул к ней лицо. Его фиолетовые глаза прищурились, сканируя ее фигуру с пугающей внимательностью. Он видел сквозь людей — эта черта досталась ему слишком дорогой ценой, чтобы давать сбои.

– Посмотри на меня, Хикари.

Его голос не повысился ни на полтона, но в нем прозвучала мягкая, неоспоримая власть.

Девушка сглотнула вязкую слюну и медленно повернула голову. Ее медовые глаза, теплые и затянутые поволокой постоянной тревоги, встретились с его взглядом. Непослушная золотая прядь упала на лоб, и Хикари инстинктивно дернула рукой, чтобы поправить челку и прикрыть шрам.

Это было ошибкой.

От резкого движения край длинного рукава кардигана задрался вверх, обнажая тонкое бледное запястье. И еще выше — внутреннюю сторону предплечья, где на молочно-белой коже цвели уродливые, иссиня-багровые пятна. Следы пальцев. Пальцев, впивавшихся с ожесточением, пытаясь выместить бессильную, пьяную злобу.

Хикари похолодела. Мир вокруг на секунду перестал существовать: пропал шум волн, стих далекий гул города. Она судорожно дернула ткань вниз, пряча руку, словно воровка, пойманная на месте преступления.

– Прости... – сорвалось с ее губ раньше, чем она успела подумать. – Прости, я... случайно...

Изана не ответил сразу.

Хикари увидела, как изменилось его лицо. В один миг ленивое спокойствие соскользнуло с него, обнажив ледяную, инфернальную пустоту. Зрачки сузились. Тонкие, красивые губы сжались в прямую линию, а в глубине фиолетовой радужки зажглось нечто настолько яростное и разрушительное, что воздух вокруг них, казалось, упал в температуре на несколько градусов.

Он протянул руку. Движение было плавным, но в нем чувствовалась стальная неотвратимость.

Хикари зажмурилась, вжав голову в плечи. Рефлекс, вбитый на уровне спинного мозга: если к тебе тянут руку — сейчас будет удар.

Но удара не последовало.

Его смуглые, сухие пальцы сомкнулись на ее правом запястье — бережно, с невероятной, почти пугающей осторожностью, словно он держал крыло раненой чайки. Он не причинил ей боли. Он просто не позволил спрятаться.

– Открой глаза, – тихо произнес он.

Хикари подчинилась. Ресницы ее мелко дрожали, губы побелели.

– Изана, пожалуйста... не надо. Это ничего, правда. Я просто... я упала на лестнице в подъезде, там темно, лампочка перегорела...

– Не лги мне, – перебил он. Тон был ровным, но в этой тишине таилась смерть. – Никогда не лги мне, Хикари. Ты не умеешь этого делать.

Второй рукой он медленно, сантиметр за сантиметром, потянул ткань кардигана вверх. На свет выступили кровоподтеки: свежие, темные, и старые, уже желтеющие по краям. Следы чужой безнаказанной жестокости на теле существа, которое не могло ответить даже резким словом.

Изана молча смотрел на ее руку. Его челюсти сжались так, что на скулах вздулись желваки. Пальцы, державшие ее кисть, слегка напряглись, но хватка оставалась бережной, щадящей.

– Она? – спросил он. Всего одно слово.

Хикари опустила голову, глядя на их соединенные руки. На контраст: его загорелая, загрубевшая в уличных драках кожа с костяшками, повидавшими сотни сломанных челюстей, и ее белая, фарфоровая рука, покрытая пятнами позора.

– Она просто устала, – шепотом попыталась оправдать мать Хикари, чувствуя, как горячие, позорные слезы застилают глаза. – На работе сокращение. Ей тяжело. А я... я разбила тарелку. Я такая неловкая, вечно все порчу. Это моя вина...

– Замолчи.

Слово ударило хлыстом. Хикари осеклась, всхлипнув и судорожно втянув носом воздух.

Изана отпустил ее руку, но лишь для того, чтобы сделать шаг вперед. Теперь он стоял вплотную. От него пахло дорогим одеколоном, горьким табаком и ночной прохладой. Высокий, сильный, совершенный в своей опасной красоте.

– Почему ты всегда просишь прощения? – спросил он, глядя на нее сверху вниз. В его взгляде больше не было ярости — там плескалась странная, горькая мука. – За что ты извиняешься перед этим миром, Хикари? За то, что дышишь?

– Я не... я не знаю, – ее голос дрогнул, сорвавшись. – Я просто... я слабая, Изана. Я ничего не значу. У меня ничего нет. Я не умею драться, не умею быть сильной, как ты. Я боюсь собственной тени. Моя мать права... если бы меня не было, всем было бы проще.

Она произнесла эти слова с той пугающей обыденностью, с какой говорят о погоде. Это была ее правда. Ее единственная неоспоримая реальность, фундамент, на котором держалась вся ее жизнь: я лишняя.

– Я не понимаю, почему ты приходишь сюда, – слезы наконец покатились по ее щекам, обжигая холодную кожу. – Зачем я тебе? Твои люди... они смотрят на тебя как на бога. Ты правишь ими. Ты можешь получить все, что захочешь. Любую девушку, любой город. Зачем тебе я? Я же пустая. Я даже себя защитить не могу. Мне нельзя стоять рядом с тобой. Я не имею права.

Она ждала, что он рассмеется. Или разозлится. Или отвернется и уйдет, оставив ее наедине с холодным ветром залива, окончательно подтвердив ее ничтожность. Это было бы логично. Это было бы правильно. В мире монстров нет места комнатным цветам.

Но Изана поднял руку.

Его пальцы коснулись ее лица. Прикосновение было неожиданно теплым. Подушечкой большого пальца он стер влажную дорожку с ее щеки, плавно скользнув выше — туда, где золотистая непослушная прядь закрывала лоб.

Он отвел волосы в сторону, заправив их за маленькое ухо девушки. Его палец замер на бледной полоске шрама над левой бровью. Он провел по нему — медленно, благоговейно, словно касался священной реликвии, а не следа от кухонного насилия.

– Ты думаешь, они смотрят на меня как на бога? – негромко заговорил Изана. Его голос вибрировал в ночной тишине. – Нет, Хикари. Они смотрят на силу. Они падают на колени перед страхом. Убери силу — и эти шакалы разорвут меня на куски на следующее же утро. Никому из них не нужен Курокава Изана. Им нужен непобедимый король.

Он наклонился ближе, так, что его дыхание коснулось ее виска.

– Ты говоришь, что у тебя никого нет. Думаешь, у меня есть? – В его тоне прорезалась горькая, ядовитая ирония. – Семья? Брат, который променял меня на пустоту? Люди, которые клялись в верности, а потом отворачивались? Мы с тобой сделаны из одного пепла, Хикари. Нас обоих выбросили на помойку те, кто должен был беречь.

Хикари затаила дыхание. Она никогда не слышала от него таких слов. Изана никогда не обнажал своих ран — он носил их внутри, за броней из высокомерия и жестокости.

– Но разница между нами в том, – продолжал он, глядя ей прямо в глаза своими невозможными фиалковыми омутами, – что они сломали меня, заставив ненавидеть все живое. А тебя... тебя они били, унижали, стирали в порошок. Но ты осталась мягкой. Ты плачешь над бродячими котами на этих чертовых складах. Ты приносишь мне чай в термосе, когда я сижу здесь до рассвета, и боишься сказать лишнее слово, чтобы не потревожить мой покой.

Он обхватил ее лицо обеими ладонями. Его пальцы слегка зарылись в ее медно-каштановые волосы у самых висков, фиксируя ее взгляд, не давая отвести глаза, не позволяя спрятаться.

– Ты спрашиваешь, какое право ты имеешь стоять здесь? – Его голос опустился до шепота, но каждое слово падало с тяжестью могильной плиты. – Самое главное право, Хикари. Право быть моей единственной слабостью.

У нее перехватило дыхание. Медовые глаза расширились от шока.

– Я строю королевство, – сказал Изана, и в его взгляде вспыхнул тот самый безумный, фанатичный огонь, который заставлял дрожать Токио и Йокогаму. – Я сожгу все, что стоит у меня на пути. Я сломаю каждого, кто считает себя вправе указывать мне, как жить. Но трон пуст, если на нем сидеть одному. Мне не нужны воины возле трона. Мне нужна ты.

– Изана... – ее губы дрогнули. – Я не умею... я не королева. Я просто...

– Ты стоишь больше, чем все они, вместе взятые, – отрезал он с яростной убежденностью. – Потому что, когда ты смотришь на меня, ты не видишь лидера «Поднебесья». Ты не видишь монстра. Ты видишь меня. И ты не боишься меня ненавидеть или бояться — ты боишься причинить мне боль. Никто в этом проклятом мире никогда не думал обо мне так. Только ты.

Он скользнул ладонью вниз, на ее плечо, мягко притягивая девушку к себе.

Хикари замерла. Каждая клеточка ее существа кричала об опасности: он был огнем, а она — сухой травой. Но когда его грудь коснулась ее плеча, когда тепло его тела пробилось сквозь ткань ее безразмерного кардигана, защитные барьеры, выстраиваемые годами, с тихим треском рухнули.

Она уткнулась лбом в воротник его алой формы. Ткань пахла порохом, железом и ветром.

– Ты не пустое место, – прошептал Изана ей в макушку, и его руки сомкнулись вокруг ее спины, заключая в кольцо, сквозь которое не смог бы прорваться ни один враг на свете. – Запомни это. Заруби себе на носу, Хикари. Если ты пустота — значит, я сделаю эту пустоту центром своего мира.

Он прижал ее крепче, укрывая полой своего алого плаща от пронизывающего соленого ветра.

Хикари закрыла глаза. Впервые за восемнадцать лет тяжесть, давившая на ее плечи, словно гранитная плита, чуть сдвинулась с места. Она не перестала быть робкой. Ее шрамы никуда не исчезли, а синяки на предплечьях все еще ныли от каждого резкого движения. Но прямо сейчас, в кольце этих смуглых, испачканных чужой кровью рук, она вдруг почувствовала то, чего не знала никогда в жизни.

Землю под ногами.

Точку опоры.

– Твоя мать, – негромко, с пугающим спокойствием произнес Изана, поглаживая ее по волосам, перебирая каштановые пряди и задерживаясь на непослушном золотом локоне. – Сегодня ты не вернешься в ту квартиру.

Хикари вздрогнула в его объятиях и подняла на него испуганное лицо:

– Что? Но... мне некуда идти, Изана. Она разозлится, она...

– Она больше никогда до тебя не дотронется, – оборвал он ее мягко, но в этой мягкости звучал смертный приговор любому, кто посмеет оспорить его волю. – Завтра мои люди заберут твои вещи. Если они тебе вообще нужны. Я куплю тебе все новое. Ты останешься со мной.

– Но как же... твои парни? Они увидят...

– Пусть смотрят, – оскалился Изана короткой, хищной улыбкой. – Пусть увидят ту, ради которой их король готов сжечь этот город дотла. Пусть знают, за чей единственный вздох они заплатят своими жизнями, если посмеют взглянуть не так.

Он снова коснулся кончиками пальцев ее шрама над бровью, словно запечатывая невидимую клятву.

– Ты научишься не бояться, Хикари. Я научу тебя. Даже если мне придется сломать для этого весь мир.

Ветер над заливом взвыл с новой силой, бросив в лицо мелкие, ледяные брызги первой дождевой волны. Позади, на портовой площади, замерли сотни бойцов «Поднебесья», не смея шелохнуться, ожидая знака своего лидера.

Но Курокава Изана не смотрел на них.

Он смотрел только на маленькую, неловкую девушку с медовыми глазами и растерянным взглядом, чью ладонь он крепко сжал в своей руке, переплетая их пальцы.

И впервые за долгие годы Хикари не попыталась спрятать руки в рукава.