Принцесса Дикого

Вечерний туман сползал с поросших соснами холмов, словно погребальный саван. В этих приграничных землях покой всегда был обманчивым, хрупким, точно тонкий речной лед. На востоке раскинулась великая империя — цветущая, гордая, ведомая древней кровью османских ханов. На западе и юге дышали холодной сталью союзные королевства, чьи знамена не знали мира с Востоком уже не первое тысячелетие. Вековая вражда между империей и Арменией давно переросла в незаживающую язву, а греческая корона, скованная вековыми клятвами с армянскими монархами, видела в каждом уроженце восточных земель кровного врага.

И в самом сердце этого опасного рубежа сейчас находилась девушка, чье имя на ее родине произносили с благоговейным придыханием.

Алейна Алиева Шах была цветком, распустившимся среди шелков и мраморных фонтанов ханского дворца. Единственная и драгоценная дочь одного из самых могущественных правителей Востока, она казалась ожившей легендой. В двадцать один год ее красоту воспевали поэты: фарфоровая кожа, чуть тронутые природным румянцем щеки, чувственные, слегка пухлые губы и озорной, вздернутый носик, выдававший в ней не только благородное происхождение, но и строптивый нрав. Густые волны волос цвета темного шоколада струились ниже талии, а огромные карие глаза в обрамлении густых шелковистых ресниц таили в себе столько скрытого огня, что сотни знатных женихов теряли рассудок. Они бросали к ее ногам сокровища, выстраивались в очереди за ее благосклонностью, но принцесса лишь одаривала их лукавыми, мимолетными улыбками. Она умела кокетничать так, что каждый уходил с надеждой, но ни один не получал права на вторую встречу. Сердце восточной красавицы оставалось неприступной цитаделью — гордым и свободным.

Однако сейчас от блеска дворцов не осталось и следа.

Тяжелый черный автомобиль, мягко урча мощным двигателем, пробирался по каменистой лесной дороге. До безопасного форпоста оставалось не больше часа пути. Внутри салона было тепло, но Алейна нервно сжимала пальцы, глядя на темнеющий за окном ельник. Ее охрана состояла из троих вернейших телохранителей — ветеранов личной ханской гвардии, готовых умереть за нее без малейшего колебания.

Внезапный резкий скрежет железа о камень разорвал тишину.

Машину резко повело в сторону. Колеса с визгом заскользили по развороченной колее, днище глухо ударилось о скрытый в грязи острый шип, и автомобиль с тяжелым стуком замер, накренившись на правый бок. Дорога впереди была намеренно завалена толстыми сосновыми стволами.

– Ваше высочество, оставайтесь внутри! – отрывисто скомандовал старший гвардеец, уже выхватывая оружие.

Алейна прижала ладонь к груди, чувствуя, как испуганно забилось сердце под корсетом тяжелого темно-бордового платья.

– Что происходит, Башир? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

– Ловушка. Сидите тихо.

Трое мужчин синхронно толкнули тяжелые двери и шагнули в промозглый вечерний воздух. Они действовали слаженно, мгновенно заняв круговую оборону вокруг поврежденного транспорта.

А дальше наступил кошмар, который Алейна не смогла бы представить даже в самом жутком сне.

Не раздалось ни выстрела, ни боевого клича. Лишь короткий, зловещий свист разрезаемого воздуха. Черные оперенные стрелы ударили одновременно с трех разных направлений — с крон вековых деревьев, где затаились невидимые стрелки. Удар был чудовищной, нечеловеческой точности. Железные наконечники с мерзким хрустом пробили закаленную броню и вонзились прямо в сердца охранников.

Мужчины даже не успели вскрикнуть. Один за другим они рухнули на сырую землю, пачкая пожухлую траву темной кровью.

Алейна зажала рот обеими руками, заглушая рвущийся наружу крик ужаса. Ее глаза расширились от шока. Она вжалась в кожаное сиденье, ожидая, что сейчас двери распахнутся и нападавшие выволокут ее наружу.

Прошла секунда. Пять. Минута.

Тишина.

Лес словно вымер. Ни единого шороха, ни треска веток, ни шагов. Нападавшие растворились среди теней, точно призраки. Казалось, их единственной целью было не похищение и не убийство самой принцессы — они просто хладнокровно, хирургически точно срезали ее защиту, бросив девушку одну посреди дикой, враждебной глуши на растерзание холоду и ночи.

Дрожащими пальцами Алейна толкнула дверь машины. Холодный горный ветер тут же хлестнул по лицу, взметнув пряди шоколадных волос. Вечерело стремительно; небо над головой наливалось чернильной тьмой, а верхушки сосен грозно шумели под порывами ветра.

Она осторожно спустила ногу на землю, стараясь не смотреть на неподвижные тела своих верных защитников. Горло перехватило спазмом, слезы обожгли глаза, но дерзкая, несгибаемая гордость ханской дочери заставила ее взять себя в руки. Паника означала верную смерть.

– Я выберусь, – прошептала она пересохшими губами. – Я не останусь здесь.

Подхватив тяжелые, расшитые золотой нитью полы своего темно-бордового платья, Алейна побрела прочь от дороги. Тонкие туфельки не годились для лесных дебрей, сырая земля скользила под ногами, а колючие ветви кустарников цеплялись за дорогую ткань, безжалостно оставляя затяжки на тончайшем бархате. Она дрожала от пронизывающего холода, кутаясь в тонкую шаль, которая почти не спасала от ветра.

Она шла наугад, пока сквозь густые ветви не блеснул желтоватый отблеск пламени.

Свет. Там были люди.

С надеждой, сменившейся новой тревогой, Алейна ускорила шаг и вскоре замерла на границе лесной опушки. Впереди, за невысоким земляным валом и рядами заостренных бревен, раскинулся обширный лагерь.

Это было не мирное селение.

В ноздри ударил резкий, въедливый запах серы, ружейного пороха, влажной конской шерсти и жареного на кострах мяса. Повсюду высились серые армейские палатки, горели факелы, слышался сухой металлический перестук чистимого оружия и чужая, резкая речь. По полотнищам знамен Алейна с леденящим ужасом узнала символику: белые кресты и лавровые венки.

Греческий военный аванпост. Сердце вражеской территории.

Если ее обнаружат здесь, дочь османского хана станет либо самым ценным заложником в грядущей войне, либо ее жизнь оборвется прямо у коновязи.

Судьба словно издевалась над ней. Но отступать в холодную ночную чащу, где прятались безжалостные стрелки, было равносильно самоубийству.

Она осторожно скользнула мимо внешнего дозора, пользуясь тем, что караульные громко спорили у костра, передавая друг другу глиняную флягу. Ее спасало темно-бордовое платье, сливавшееся с густыми вечерними тенями.

Внезапно совсем рядом раздались тяжелые шаги кованых сапог.

– …генерал настаивает на утреннем смотре, – раздался грубый, низкий голос пожилого офицера на греческом. – Но если Дикий скажет «нет», ни один полк не сдвинется с места.

– Тише ты, – отозвался второй, нервно оглядываясь. – Не поминай его имя всуе, даже когда он на командном совете.

Алейна метнулась в сторону и прижалась спиной к холодному камню массивной колонны, оставшейся от каких-то древних руин, на которых греки разбили свой лагерь. Она затаила дыхание, прижав ладони к груди, чтобы заглушить бешеный стук сердца. Двое офицеров в тяжелых мундирах, украшенных золотым шитьем, прошли буквально в паре шагов от нее, освещая дорогу факелом. Золотые эполеты сверкнули во тьме и скрылись за углом.

Едва они удалились, позади послышался шум новой группы солдат. Они шли прямо сюда.

Алейна запаниковала. Оглядевшись, она увидела прямо перед собой большую, отдельно стоящую палатку из плотного просмоленного брезента. Внутри не горел свет, и полог был приоткрыт.

Не раздумывая ни секунды, миниатюрная принцесса шмыгнула внутрь, опустив за собой тяжелую ткань.

Здесь было темно, сухо и значительно теплее, чем на ветру. Снаружи доносились приглушенные голоса проходящих мимо солдат, топот копыт и треск костров. Алейна прислонилась к опорному столбу, медленно выдыхая сквозь сжатые зубы.

Когда шум снаружи наконец стих, ее глаза постепенно привыкли к полумраку. Слабый лунный свет, пробивавшийся сквозь вентиляционные прорези под куполом, очертил внутреннее убранство шатра.

Это было не просто солдатское пристанище.

На деревянном столе в строгом, пугающем порядке лежали карты с пометками алых чернил, тяжелые армейские ножи с темными лезвиями, ящики с патронами и разобранный карабин. В углу блестели начищенные до блеска пластины вороненой брони. У противоположной стены стояла широкая, застеленная грубыми шкурами походная постель. Воздух в палатке был пропитан запахом кожи, морозной свежести, дорогого табака и едва уловимой металлической нотой свежей крови.

Это была палатка командира. Человека, чья жизнь состояла исключительно из войны.

Холодная волна осознания окатила Алейну с головы до ног. Она забралась прямо в логово хищника. Нужно было бежать, немедленно, пока хозяин этого мрачного места не вернулся.

Она сделала шаг назад, к выходу. Затем еще один, стараясь ступать неслышно, придерживая ткань своего платья.

Но внезапно ее спина уперлась во что-то непреодолимое.

Это была не ткань палатки и не деревянный столб. Это была твердая, раскаленная, массивная преграда — широкая мужская грудь, обтянутая плотным сукном военной формы.

Алейна замерла, парализованная внезапным ледяным ужасом. Ее дыхание перехватило.

Она даже не услышала, как он вошел. Не было ни шороха полога, ни звука шагов. Словно этот человек соткался прямо из ночной тьмы.

Прямо над ее ухом, заставляя тонкие волоски на шее встать дыбом, раздалось мерное, глубокое и обжигающе горячее дыхание. Незнакомец был огромен; его тень полностью поглотила хрупкий силуэт восточной принцессы. От него исходила такая подавляющая, хищная сила, что воздух вокруг казался наэлектризованным.

Алейна медленно, с колотящимся в самом горле сердцем, попыталась сделать вдох, но сильная, затянутая в черную кожаную перчатку рука внезапно легла на ее тонкую талию, намертво прижимая девушку к железному телу за ее спиной.

– И какая же птица залетела в мой шатер в такой поздний час? – прозвучал над ее макушкой низкий, бархатистый, но пугающе холодный голос. В нем не было удивления — лишь насмешливое, смертельно опасное любопытство.

Алейна вздрогнула от звука его голоса и, собрав все остатки своей гордости, резко повернула голову, пытаясь вырваться.

– Пусти меня! – вырвалось у нее на имперском наречии, с той дерзостью, которая всегда заставляла восточных вельмож склонять перед ней головы.

Мужчина лишь усмехнулся — глухо, где-то в глубине мощной груди. Его хватка не ослабла ни на миллиметр. Наоборот, пальцы сжались чуть крепче, легко преодолевая сопротивление шелка ее платья, а второй рукой он медленно извлек из ножен на поясе длинный охотничий клинок. Металл тускло блеснул в лунном свете, и кончик лезвия мягко, почти ласково коснулся нежной кожи под ее подбородком, заставляя Алейну запрокинуть голову назад.

И тогда она увидела его лицо.

Перед ней возвышался мужчина, чья слава гремела далеко за пределами греческого королевства.

Костас Демас.

Ему было двадцать семь, но его суровые, высеченные словно из гранита черты лица несли на себе печать десятков выигранных битв. Короткие светлые волосы были взъерошены ветром, а глаза — темно-синие, глубокие и холодные, как бушующий океан в шторм, — смотрели на нее с нечеловеческой цепкостью. Он был невероятно красив той опасной, дикой красотой, которая заставляет трепетать от страха и восхищения одновременно. Высокий, с массивными плечами и тяжелыми мышцами, он казался воплощением самого бога войны.

Человек, которого боялись генералы. Воин, перед которым склонял голову греческий король.

Тот, кого вся армия и враги с содроганием звали Диким.

Взгляд Костаса медленно скользнул по ее лицу. Он словно впитывал каждую деталь: огромные, полные скрытого пламени карие глаза, нежную линию скул, дрожащие, пухлые губы и водопад темных волос, пахнущих восточными благовониями и диким горным лесом. На мгновение в глубине его синих глаз мелькнуло искреннее изумление. Он видел сотни женщин, но ни одна из них не была похожа на это небесное, сотканное из нежности и вызова создание, оказавшееся в грязи приграничного лагеря.

Затем его взгляд опустился на богатое бордовое платье и тонкую золотую вышивку, изображавшую герб правящей династии османского хана.

Брови воина едва заметно приподнялись.

– Восточная кровь, – произнес он медленно, переходя на безупречный имперский язык. Голос его звучал глухо, а острие ножа плавно опустилось, очертив ключицу девушки, но не ранив ее. – И не просто кровь. Ты носишь цвета ханского дома.

Алейна сглотнула, чувствуя, как жар его тела пробивается сквозь все слои ее одежды. Ее дерзость никуда не исчезла, хотя колени предательски подгибались.

– Если ты знаешь, кто я, – прошептала она, глядя прямо в его бездонные синие глаза с отчаянной смелостью, – то должен понимать, что мой отец сотрет этот лагерь в пепел, если со мной хоть что-то случится. Отпусти меня, солдат.

Уголок губ Костаса дрогнул в жестокой, хищной улыбке. Он убрал нож обратно в ножны одним плавным, неуловимым движением, но его рука на ее талии осталась на месте. Вторая рука в перчатке медленно поднялась, и его пальцы коснулись подбородка принцессы, властно заставляя ее смотреть только на него.

– Твой отец далеко за хребтом, маленькая ханша, – негромко произнес он, наклоняясь так близко, что его горячее дыхание обожгло ее щеку. – А ты — здесь. В моем лагере. В моей палатке.

– Я требую… – начала она, но он легко прервал ее, скользнув большим пальцем по ее нижней губе, отчего сердце Алейны пропустило оглушительный удар.

– Ты не в том положении, чтобы требовать, ангел Востока, – прошептал Костас, и в глубине его синих глаз вспыхнуло то самое дикое, неукротимое пламя, за которое его нарекли этим прозвищем. – Ты вошла сюда сама. Но выйти отсюда без моего разрешения ты не сможешь.

Она попыталась оттолкнуть его, уперевшись ладонями в его твердую, затянутую в мундир грудь, но он даже не шелохнулся. Он лишь прижал ее ближе, так, что между ними не осталось и дюйма расстояния. Его массивная фигура полностью закрыла для нее весь остальной мир.

Алейна Алиева Шах, перед которой склонялись величайшие мужи Востока, чьего взгляда безуспешно молили сотни принцев, стояла в плену у самого опасного врага своей империи. Она смотрела в его штормовые глаза, полные безжалостной решимости и внезапно вспыхнувшей темной страсти, и ее охватил первобытный трепет.

Она еще не знала, что этот вечер навсегда изменил ход надвигающейся войны. И она еще не понимала самого страшного: Дикий зверь греческой армии нашел свою самую драгоценную добычу, и он уже никогда, ни при каких обстоятельствах, не выпустит ее из своих железных когтей.