Fh

Воздух в трюме «Облачного скитальца» был таким густым, что его, казалось, можно было резать ножом. Запах морской соли перемешивался с вонью немытых тел, сыростью старого дерева и едва уловимым сладковатым ароматом опиума, который Ширакумо курил на верхней палубе, чтобы унять старую боль в плече.

Пленники сбились в кучу в углу, словно напуганный скот. Большинство из них не затыкались ни на минуту: кто-то молился богам, кто-то рыдал, а двое дворян, чьи шелковые камзолы уже превратились в грязные тряпки, безостановочно орали о выкупе, угрожая пиратам виселицей.

– Мой отец сотрет вас в порошок! Вы знаете, кто я такой?! – визжал толстый юноша, вцепляясь в решетку.

Хизаши Ямада, стоявший у входа с факелом в руке, поморщился. Его яркие волосы, перевязанные кожаным шнурком, казались золотыми в неверном свете огня. Он всегда был душой команды, вечно смеялся и пел похабные песни, но сейчас его лицо выражало лишь крайнюю степень раздражения.

– Если ты не замолкнешь, приятель, я лично вырежу тебе язык и скормлю его чайкам, – жизнерадостно сообщил Хизаши, хотя в его глазах не было ни капли веселья. – Вы все одинаковые. Шумные, бесполезные...

Он обвел взглядом толпу и вдруг замер. В самом темном углу, прислонившись спиной к влажной переборке, сидел человек. На фоне кричащих аристократов он выглядел почти призраком. Длинные черные волосы спутанными прядями падали на лицо, скрывая глаза. Он не умолял, не плакал и даже не смотрел на стражников. Его поза выражала такое глубокое, экзистенциальное недовольство, будто его не в плен взяли, а просто разбудили в пять утра ради какой-то глупости.

– А этот чего молчит? – Хизаши кивнул в сторону черноволосого. – Эй, ты! Язык проглотил?

Пленник медленно поднял голову. Шота Айзава, принц, о чьем исчезновении скоро будет трубить всё побережье, посмотрел на пирата взглядом, полным такого ледяного безразличия, что Хизаши невольно отступил на полшага.

– Слишком много шума, – глухо произнес Шота. Его голос был хриплым от жажды, но твердым. – От того, что они кричат, стены не рухнут.

В этот момент тяжелые сапоги прогрохотали по лестнице. В трюм спустился Оборо Ширакумо. Капитан пиратов был воплощением опасности: высокий, широкоплечий, с дерзкой ухмылкой и шрамом, пересекающим переносицу. Его голубые волосы напоминали предгрозовое небо.

– Ну что, Хизаши? – Оборо окинул взглядом «товар». – Решил, кого мы оставим для акул, а за кого стрясем золото?

– Эти двое так вопят, что я готов отдать их даром любому работорговцу, лишь бы в ушах перестало звенеть, – Хизаши указал на дворян, которые тут же притихли под тяжелым взглядом капитана. – Но вот этот... – Он перевел палец на Шоту. – Этот странный.

Оборо подошел ближе. Он взял факел у друга и поднес его к лицу Айзавы. Шота даже не зажмурился, лишь слегка сузил глаза, словно свет мешал ему досматривать какой-то очень важный сон.

– Гляди-ка, – хмыкнул Ширакумо, приседая на корточки перед пленником. – У нас тут породистый кот. Руки тонкие, кожа бледная, но взгляд... Ты не из тех, кто привык просить, верно?

– Я из тех, кто привык к тишине, – ответил Шота, глядя прямо в глаза капитану. – Но, видимо, на этом корыте это непозволительная роскошь.

Оборо расхохотался. Громкий, искренний смех разнесся по трюму, заставляя остальных пленников сжаться от ужаса. Капитан протянул руку и грубо схватил Шоту за подбородок, поворачивая его голову из стороны в сторону.

– Корыто? Моя «Облачная» – лучший корабль в этих водах, сопляк. Ты хоть понимаешь, в каком ты положении? Я могу продать тебя в бордели южных островов, где из тебя выжмут всё упрямство за одну ночь. Или могу привязать к якорю и посмотреть, как быстро ты пойдешь ко дну.

– Делай, что хочешь, – Шота дернул головой, высвобождаясь из хватки. – Только делай это молча.

Ширакумо и Ямада переглянулись. В глазах Оборо вспыхнул опасный огонек интереса. Он не любил покорность, но обожал ломать тех, кто считал себя выше других. А этот черноволосый явно считал себя выше всего мира.

– Развяжите его и приведите в мою каюту, – скомандовал Оборо, поднимаясь. – И прихватите вина. Нам нужно обсудить... условия его содержания.

– Оборо, ты уверен? – Хизаши приподнял бровь. – Он выглядит так, будто перегрызет тебе горло, стоит только отвернуться.

– Вот и проверим, насколько острые у него зубы, – капитан оскалился.

---

Каюта капитана была завалена картами, оружием и награбленными ценностями. На столе стоял графин с крепким вином, смешанным с лауданумом – Оборо часто использовал его, чтобы расслабиться после боя.

Шоту привели со связанными за спиной руками. Хизаши толкнул его на стул, а сам уселся на край стола, поигрывая кинжалом.

– Итак, – Оборо налил вина в два кубка, в один из них капнув чуть больше мутной жидкости из маленького пузырька. – Как тебя зовут, «тихоня»?

– Шота, – коротко бросил принц. О своем титуле он решил молчать до последнего. Если они узнают, что он наследник престола, его жизнь превратится в бесконечный торг. А так... возможно, смерть наступит быстрее.

– Шота, значит, – Оборо подошел к нему и приставил кубок к губам пленника. – Пей. Ты выглядишь так, будто тебе нужно поспать лет сто.

Айзава не сопротивлялся. Жидкость была горькой, с неприятным привкусом, но жажда была сильнее. Через несколько минут мир вокруг начал расплываться. Резкие черты лица Ширакумо стали мягче, а голос Хизаши, который что-то весело рассказывал, начал звучать как шум прибоя.

– Что... что это? – прошептал Шота, чувствуя, как конечности наливаются свинцом.

– Лекарство от твоей хмурости, – Оборо наклонился к его уху. Его рука легла на шею Шоты, большой палец медленно поглаживал пульсирующую жилку. – Ты мне нравишься. Ты не скучный.

Хизаши подошел с другой стороны, его пальцы запутались в черных волосах Шоты, оттягивая голову назад.

– Знаешь, Шота, – промурлыкал Ямада, и в его голосе больше не было веселья, только темное, хищное желание. – На этом корабле всё принадлежит капитану. А капитан любит делиться со своим первым помощником.

Шота попытался дернуться, но наркотик уже парализовал его волю. Тело предательски обмякло. Он чувствовал, как грубые пальцы пиратов развязывают его одежду, как холодный воздух каюты касается кожи.

– Нет... – выдохнул он, хотя это прозвучало скорее как стон.

– О, да, – прошептал Оборо, прижимаясь к его губам.

Поцелуй был жестким, со вкусом вина и крови – Шота попытался укусить капитана, но тот лишь сильнее сжал его челюсть. Боль вспыхнула в теле, когда Оборо грубо толкнул его на стол, сбрасывая карты и приборы на пол.

Хизаши не остался в стороне. Его руки, обычно такие ловкие в обращении с парусами, теперь исследовали тело принца с пугающей эффективностью. Он шептал какие-то грязные слова, кусая Шоту за мочку уха, пока Оборо входил в него без тени жалости.

Боль была острой, разрывающей, но из-за лауданума она казалась какой-то далекой, словно происходила не с ним. Шота смотрел в потолок каюты, где в такт волнам качался фонарь. Он чувствовал себя разбитым кораблем, который шторм выбрасывает на скалы.

– Ты мой, – рычал Оборо, впиваясь пальцами в бедра Шоты, оставляя синяки, которые будут заживать неделями. – Ты даже не представляешь, как долго я буду тебя ломать.

– Мы оба будем, – добавил Хизаши, накрывая рот Шоты ладонью, чтобы заглушить его сдавленный крик.

Когда всё закончилось, Шота лежал на холодном дереве стола, дрожа от шока и действия наркотика. Его тело горело, а разум был окутан туманом.

Оборо, тяжело дыша, накинул на плечи пленника свой плащ.

– Отнеси его в мою спальню, – бросил он Хизаши. – И привяжи к кровати. Я не хочу, чтобы наш котенок сбежал за борт раньше времени.

Хизаши подхватил безвольное тело Шоты на руки. Он посмотрел на бледное лицо принца, на дорожки слез, которые тот не смог сдержать, и в его взгляде на мгновение промелькнуло нечто, похожее на жалость, но оно тут же сменилось привычным азартом.

– Как скажешь, кэп. Кажется, этот поход будет куда интереснее, чем мы планировали.

Шота засыпал, чувствуя, как его уносят в темноту. Он не знал, сколько времени пройдет, прежде чем его найдут, и найдут ли вообще. В этом мире, полном насилия и штормов, он остался один на один с двумя монстрами, которые не собирались его отпускать.

---

На следующее утро море было спокойным, но в каюте капитана царил мрак. Шота пришел в себя от резкой боли в запястьях – кожа была стерта в кровь грубыми веревками. Он лежал на широкой кровати, пахнущей табаком и мускусом.

Дверь скрипнула, и вошел Оборо. В руках он держал поднос с едой и небольшую склянку.

– Проснулся? – голос капитана был почти ласковым, что пугало еще сильнее.

Шота промолчал, отворачиваясь к стене.

– Не будь таким колючим, Шота. Тебе нужно поесть. И принять это, – он потряс склянкой. – Поможет от боли.

– Я ничего... от тебя... не возьму, – прохрипел Айзава.

Оборо присел на край кровати и силой перевернул его на спину.

– Послушай меня внимательно. Ты можешь играть в героя, можешь голодать и ненавидеть нас. Но теперь ты часть этого корабля. Твои люди в трюме живут только потому, что ты здесь, со мной. Если ты умрешь, я выброшу их за борт в ту же минуту. Понял?

Шота замер. Его глаза, воспаленные и красные, встретились с глазами Оборо. В них не было лжи. Пират действительно сделает это.

– Почему я? – спросил Шота.

Оборо усмехнулся, проводя тыльной стороной ладони по его щеке.

– Потому что ты единственный, кто не боится смотреть мне в глаза. И потому что Хизаши сказал, что ты пахнешь как штиль перед бурей. А мы оба очень любим бури.

В каюту заглянул Хизаши, его лицо светилось привычной улыбкой, но в руках он держал тяжелые кандалы с короткой цепью.

– Пора вставать, соня! Капитан решил, что тебе вредно сидеть взаперти. Будешь помогать мне на палубе. Под моим чутким присмотром, разумеется.

Шота закрыл глаза. Его жизнь превращалась в бесконечный кошмар, где боль перемешивалась с наркотическим забытьем, а его мучители становились его единственной связью с миром.

– Иди к черту, – прошептал он.

– Обязательно пойдем, – рассмеялся Хизаши, защелкивая железо на его лодыжках. – Но только все вместе.

Корабль качнулся на волне, уходя всё дальше в открытый океан, унося принца, который больше не принадлежал своему королевству, и пиратов, которые нашли себе новую, самую опасную игрушку. Впереди были долгие недели пути, полные боли, унижения и странного, болезненного тепла, которое Шота начинал чувствовать, когда Оборо или Хизаши касались его, пытаясь залечить раны, которые сами же и нанесли. Это был их способ любви – извращенный, жестокий и единственный, который они знали.