ненависть

Кабинет физики встретил 8 «Б» класс привычным запахом мела и предчувствием неминуемой катастрофы. Айгюн ханум, смерив учеников взглядом, в котором читалось искреннее наслаждение от предстоящего процесса, постучала указкой по столу.

– Так, оболтусы, – жизнерадостно начала она, – я устала смотреть на ваши кислые мины и слушать, как вы перекрикиваетесь через весь класс. Сегодня у нас великое переселение народов. Будем менять конфигурацию ваших тел в пространстве, раз уж законы Ньютона вы всё равно не знаете.

Гюля, сидевшая на второй парте, лениво поправила свои темные волосы и обменялась многозначительным взглядом с Хадой. Обе уже чувствовали подвох.

– Гюля, радость моя, – Айгюн ханум хищно улыбнулась, – бери свои манатки и марш на последнюю парту второго ряда.

– За что такая честь, Айгюн ханум? – Гюля вскинула бровь, не теряя самообладания. – Решили, что с галерки мой сарказм будет звучать эпичнее?

– Нет, просто хочу, чтобы ты была подальше от моих нервных окончаний, – отрезала учительница. – А чтобы тебе не было скучно язвить в пустоту... Исмаил, наш великий футболист и гроза школьных коридоров, отправляйся к ней.

В классе повисла тишина, которую можно было резать ножом. Рауф, сидевший за спиной Исмаила, присвистнул и хлопнул друга по плечу, едва сдерживая смех.

– Покойся с миром, брат, – прошептал он.

Исмаил медленно встал, закинув рюкзак на одно плечо. Его лицо выражало крайнюю степень недовольства, смешанную с привычной самоуверенностью.

– Айгюн ханум, вы серьезно? – Исмаил смерил Гюлю взглядом, полным скепсиса. – Я же там задохнусь от токсичных испарений. Вы хотите лишить сборную лучшего нападающего?

– Иди уже, «нападающий», – фыркнула Гюля, демонстративно отодвигаясь на самый край парты, когда он подошел. – Только не споткнись о свои амбиции по дороге, а то они у тебя по полу волочатся.

– Тишина! – прикрикнула Айгюн ханум, хотя по её глазам было видно, что она в восторге от созданного хаоса. – Хада, а ты садись с Рауфом. Посмотрим, кто из вас кого переспорит раньше, чем закончится четверть.

Хада, которая только что злорадно хихикала над подругой, мгновенно побледнела.

– С этим? – Она указала на Рауфа, который уже вовсю демонстрировал ей свои бицепсы с идиотской ухмылкой. – Айгюн ханум, это нарушение прав человека. Я требую адвоката!

– Адвоката наймешь, когда Рауф тебя в спортзал затащит, – отшутилась учительница. – Всё, сели, открыли тетради. Тема урока: «Сила трения». Очень символично, не находите?

Гюля разложила свои вещи так, будто строила государственную границу. Исмаил, напротив, развалился на стуле, заняв добрую половину их общего пространства своим локтем.

– Убери свою конечность, Подошва, – процедила Гюля, не глядя на него. – Она занимает слишком много места, которого у тебя в голове и так дефицит.

– Подошва? – Исмаил усмехнулся, поворачиваясь к ней. – Ты всё еще используешь это детское прозвище? Гюля, твоя фантазия застряла в детском саду, как и твой рост. Тебе подложить учебник физики под пятую точку, чтобы ты хоть доску видела?

– Моего роста достаточно, чтобы смотреть на тебя сверху вниз, даже сидя, – парировала она, чертя в тетради ровную линию. – И не волнуйся за мою фантазию, она просто адаптируется под твой уровень развития. Чтобы ты хоть что-то понимал.

В этот момент Нильгюн, сидевшая через проход, обернулась и строго посмотрела на Гюлю.

– Гюля, перестань, – заступилась она за Исмаила. – Он тебе ничего не сделал. Исмаил, не слушай её, она просто завидует твоей технике игры.

Гюля закатила глаза так сильно, что ей почти стало больно.

– О, святая Нильгюн, защитница униженных и оскорбленных футболистов, явилась, – пропела Хада с соседней парты, отвлекаясь от перепалки с Рауфом. – Нильгюн, ты ему еще слюнявчик повяжи, а то вдруг он расплачется от «злой Гюли».

– Хада, следи за своим Рауфом, – огрызнулась Нильгюн, поправляя спортивную куртку. – Исмаил — мой друг, и я не позволю вам его буллить.

– Да-да, мы все знаем, какой он тебе «друг», – съязвила Гюля, выразительно приподняв бровь. – У тебя на лбу скоро бегущая строка появится: «Спасу Исмаила от здравого смысла».

Исмаил только самодовольно ухмыльнулся, наслаждаясь тем, как за него заступаются.

– Видишь, Гюля? Даже Нильгюн понимает, кто тут звезда, а кто просто массовка с острым языком.

– Звезда? – Гюля издала короткий смешок. – Ты скорее тот метеорит, который упал и вымер вместе с динозаврами. Единственное, что в тебе «космическое» — это пустота между ушами.

В этот момент дверь кабинета приоткрылась, и в щель просунулась голова Мяляк из азербайджанского сектора. Она нашла взглядом Исмаила и просияла.

– Иси! – прошептала она, игнорируя Айгюн ханум. – Я тебе булочку в буфете купила, зайди на перемене!

Исмаил заметно напрягся. Он бросил быстрый взгляд на Гюлю, которая уже расплылась в ядовитой улыбке.

– Конечно, Мяляк, спасибо, – буркнул он, стараясь казаться занятым физикой.

– О-о-о, «Иси»! – Гюля сложила руки сердечком. – Твоя верная фанатка принесла тебе подношение. Как мило. Ты ей уже сказал, что твое сердце принадлежит только футбольному мячу и твоему зеркалу, или продолжаешь мучить девочку своим молчаливым согласием?

– Заткнись, Гюля, – сквозь зубы бросил Исмаил.

– Что, правда глаза колет? – вмешалась Хада. – Мяляк такая наивная, думает, что ты настоящий парень, а ты просто... ну, Подошва.

– Слышь, Хада, ты на своего парня посмотри, – влез Рауф, защищая друга. – Ты ворчишь больше, чем моя бабушка, когда у неё давление скачет. Тебе 14 лет, а ведешь себя как пенсионерка в очереди за хлебом.

– Рауф, если ты сейчас не замолчишь, я применю к тебе «силу трения» своего кроссовка о твою физиономию, – мило улыбнулась Хада.

Айгюн ханум, наблюдавшая за этой сценой с нескрываемым интересом, вдруг громко захлопнула книгу.

– Так, «Подошвы» и их свита, – произнесла она, заставив всех вздрогнуть. – Если я еще раз услышу хоть слово не по теме урока, Гюля и Исмаил пойдут мыть полы в лаборантской. Вместе. В замкнутом пространстве.

Гюля и Исмаил одновременно вздрогнули и переглянулись с выражением искреннего ужаса.

– Это будет военное преступление, – прошептала Гюля.

– Впервые я с тобой согласен, – ответил Исмаил.

Где-то на первой парте Марьям, поправляя свои идеально уложенные волосы, громко вздохнула:

– Боже, какие они все невоспитанные. Исмаил, Рауф, не обращайте внимания на этих мегер, они просто не умеют быть леди.

Гюля медленно повернула голову в сторону Марьям.

– Марьям, дорогая, слово «леди» в твоем лексиконе звучит так же уместно, как квантовая физика в песочнице. Иди дальше строй глазки портрету Ньютона, он единственный, кто не может от тебя сбежать.

Марьям обиженно надула губы, а Нихаль, сидевшая рядом с ней, тихо хихикнула в кулак. Нихаль, будучи двоюродной сестрой Исмаила, знала, что перепалки с Гюлей — это проигрышное дело, но ей всегда было весело наблюдать, как её братец получает по заслугам.

– Иси, она тебя уделала, – шепнула Нихаль, обернувшись.

– Нихаль, на чьей ты стороне вообще? – возмутился Исмаил.

– Я на стороне качественного шоу, – подмигнула она.

Урок продолжался в атмосфере вооруженного перемирия. Гюля делала вид, что усердно записывает формулы, хотя на самом деле рисовала на полях тетради карикатуру на Исмаила в футбольной форме, но с ослиными ушами.

Исмаил, заметив это, не остался в долгу. Он вырвал листок из середины тетради и быстро нацарапал: «Гюля — королева кактусов. Такая же колючая и бесполезная». И подтолкнул записку ей.

Гюля прочитала, не меняясь в лице, и тут же дописала снизу: «Зато кактусы выживают в пустыне, а ты завянешь без маминых завтраков и одобрения Нильгюн через пять минут».

– Ты невыносима, – прошептал Исмаил, забирая записку.

– А ты предсказуем, – ответила она, чуть ближе придвигаясь к нему, чтобы Айгюн ханум не заметила их разговора. – Знаешь, сидеть с тобой — это как смотреть плохой сериал. Вроде и бесит, а переключить нельзя.

– Плохой сериал? – Исмаил усмехнулся, его глаза азартно блеснули. – Дорогая, я — это блокбастер. А ты — тот самый критик, который пишет разгромную рецензию, потому что его не позвали на премьеру.

– Мечтай больше, Подошва, – Гюля слегка толкнула его плечом. – Твой «блокбастер» провалился в прокате еще на стадии кастинга.

– Так, Гюля, Исмаил! – голос Айгюн ханум прорезал тишину. – Раз вы так увлечены друг другом, Исмаил, иди к доске и объясни нам, почему сила реакции опоры направлена перпендикулярно поверхности.

Исмаил замер. Он медленно встал, бросив на Гюлю взгляд, полный тихой ярости.

– Ну давай, «звезда», – прошептала она ему вслед. – Покажи нам силу своей опоры. Главное, не упади, подошвы скользкие.

Рауф и Хада в это время снова сцепились из-за ластика.

– Отдай, это мой! – шипела Хада.

– Докажи. На нем не написано «Собственность вредной девчонки», – Рауф поднял руку с ластиком высоко вверх, пользуясь своим преимуществом в росте.

– Айгюн ханум! Рауф занимается грабежом средь бела дня! – не выдержала Хада.

– Рауф, верни ластик и сядь на руки, – не оборачиваясь, бросила учительница, пока Исмаил мучительно пытался вспомнить хоть что-то, кроме счета вчерашнего матча. – Исмаил, мы ждем. Или ты ждешь, когда Гюля тебе телепатически правильный ответ пришлет?

– Она скорее пришлет мне проклятие, – буркнул Исмаил, беря мел.

Нильгюн с первой парты начала отчаянно жестикулировать, пытаясь подсказать формулу, но Гюля демонстративно кашлянула, привлекая внимание учительницы к подсказкам.

– Нильгюн, у тебя тик? – невинно спросила Айгюн ханум. – Или ты тоже хочешь к доске?

Нильгюн мгновенно уткнулась в тетрадь, бросив на Гюлю уничтожающий взгляд.

Когда Исмаил, изрядно попотев и получив «тройку» с огромным минусом, вернулся на место, он был мрачнее тучи.

– Довольна? – спросил он, плюхаясь на стул.

– Вполне, – Гюля даже не скрывала торжества. – Это было захватывающее зрелище. Твой интеллект сегодня совершил героическое самоубийство у доски.

– Знаешь что, Гюля... – Исмаил повернулся к ней всем корпусом, сокращая расстояние между ними до опасного минимума. – Ты можешь язвить сколько угодно. Но мы сидим здесь вместе до конца года. И я сделаю всё, чтобы ты каждый день вспоминала, почему меня называют лучшим.

Гюля не отвела взгляд. Она смотрела прямо в его карие глаза, и в этот момент между ними проскочило что-то посильнее статического электричества, о котором только что вещала Айгюн ханум.

– Удачи, Подошва, – тихо сказала она, и в её голосе впервые за урок не было открытой издевки, только вызов. – Посмотрим, чья подошва сотрется первой.

Звонок с урока прозвучал как гонг в конце раунда. Класс мгновенно взорвался шумом. Мяляк уже стояла у двери, Нихаль собирала сумку, а Марьям пыталась протиснуться мимо Хады, за что получила случайный (или не совсем) удар локтем.

– Ой, извини, Марьям, я тебя не заметила, ты такая прозрачная сегодня, – фальшиво извинилась Хада.

– Пойдем отсюда, – Рауф потянул Исмаила за плечо. – Нам еще на тренировку.

Исмаил встал, поправил рюкзак и в последний раз посмотрел на Гюлю, которая продолжала сидеть за партой, невозмутимо убирая ручку в пенал.

– До завтра, язва, – бросил он.

– Не споткнись, футболист, – отозвалась она.

Когда они вышли, Хада подошла к подруге.

– Ну как ты? Жива после часа в эпицентре самолюбования?

Гюля встала, закинула сумку на плечо и усмехнулась.

– Знаешь, Хада, физика — это, оказывается, очень интересный предмет. Особенно когда изучаешь сопротивление материалов.

– В смысле? – не поняла подруга.

– В смысле, я собираюсь проверить, сколько этот «материал» выдержит, прежде чем окончательно сломается, – Гюля вышла из класса, оставив Хаду в легком недоумении.

В коридоре Нильгюн что-то горячо объясняла Исмаилу, а Мяляк пыталась всунуть ему в руки тот самый пакет с булочкой. Рауф смеялся над Нихаль, которая пыталась их всех разогнать. Школьный хаос продолжался, но на последней парте кабинета физики только что началась новая, гораздо более сложная игра. И правила в ней диктовала не Айгюн ханум, а взаимная ненависть, которая с каждым днем всё больше напоминала что-то совершенно иное.