Крестики-нолики

За окнами старого особняка на площади Гриммо, 12, не переставая, хлестал холодный декабрьский дождь. Он размывал серые лондонские сумерки, превращая уличные фонари в дрожащие масляные пятна. Внутри дома царил привычный сквозняк, пахло пылью, вековой сыростью и старым пергаментом.

В полутемной гостиной на втором этаже горел камин. Римус Люпин сидел в глубоком кресле, сгорбившись над очередным отчетом для Ордена Феникса. Его лицо осунулось после недавнего полнолуния, под глазами залегли тени, а на висках серебрилась ранняя седина. Он изо всех сил старался сосредоточиться на строчках, но это было решительно невозможно.

Потому что прямо напротив, на персидском ковре, сидела Нимфадора Тонкс.

Она скрестила ноги, обтянутые узкими темными джинсами, и вертела в пальцах найденное на столике гусиное перо. Ее волосы сегодня были странного, беспокойного цвета — у корней они отливали пепельно-розовым, а на кончиках вспыхивали дерзким маджентовым оттенком.

– Римус, – позвала она, и в ее голосе прозвучала опасная вкрадчивость.

Люпин даже не поднял головы, лишь крепче сжал свое перо:

– Да, Тонкс?

– Вы уже сорок минут читаете один и тот же абзац.

– Я анализирую перемещения великанов, – ровно отозвался он, хотя сердце предательски кольнуло. Она замечала слишком много. Всегда.

– Вы анализируете, как бы быстрее сбежать отсюда, – фыркнула Дора. Она потянулась, выгнув спину с кошачьей грацией, отчего ее тонкий свитер натянулся, очерчивая высокую грудь. – Хватит притворяться мебелью. Сириус ушел в подвал проверять запасы вина, в доме тихо, и мне смертельно скучно.

Она вдруг перевернула лежавший перед ней лист плотного пергамента. На обратной стороне чернело несколько кривых решеток.

– Смотрите, что я нашла. Кажется, Сириус и Джеймс развлекались этим лет двадцать назад. Крестики-нолики.

Люпин наконец оторвался от отчета и посмотрел на нее поверх очков в тонкой оправе.

– Очень мило. Но детские забавы...

– Сыграем? – перебила она, лукаво прищурив серые глаза. – Только по взрослым правилам.

– Тонкс...

– На раздевание, Люпин.

В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как в камине треснуло березовое полено. Римус медленно снял очки и потер переносицу. В груди привычно и тоскливо заныло. Он прекрасно понимал, к чему все идет. Эти недели, проведенные бок о бок на дежурствах, случайные касания пальцев, ее запах — смесь вереска, дождя и пороха, — все это медленно сводило его с ума. Но он не имел права поддаваться.

– Это плохая идея, – глухо сказал он. – И совершенно неуместная.

– Вы трусите, – бросила Тонкс, и ее волосы мгновенно полыхнули алым. – Великий и ужасный Римус Люпин боится проиграть мне партию в дурацкие крестики? Или вы боитесь снять свой потрепанный пиджак?

– Я не трушу, – с легким раздражением ответил он, поддаваясь на очевидную провокацию. – Но это ребячество. Мы взрослые люди.

– Вот именно! – воскликнула она, вскакивая на ноги и подходя к его креслу. Она остановилась так близко, что он почувствовал тепло ее тела. – Мы взрослые люди. Но вы ведете себя так, будто я сделана из тончайшего фарфора, а вы — проклятый тролль, способный меня разбить. Садитесь за стол, Люпин. Или признайте поражение прямо сейчас и снимите что-нибудь.

Римус тяжело вздохнул. Внутренний зверь глухо заворчал, требуя принять вызов, а рассудок кричал об опасности. Но Люпин уже встал. Его движения были плавными, сдержанными, полными скрытой силы, которую он так старательно маскировал за поношенной одеждой.

Они сели за круглый стол. Лист лег между ними.

Первая партия была быстрой. Римус, обладая острым аналитическим умом, легко загнал ее в угол тремя точными росчерками.

– Нолик победил, – невозмутимо констатировал он.

Тонкс хмыкнула и, не раздумывая, расстегнула и скинула тяжелые армейские ботинки.

– Мой ход, – весело бросила она.

Вторая партия осталась за ней — Люпин на секунду засмотрелся на тонкую полоску голой кожи, мелькнувшую, когда Дора поправляла свитер, и пропустил диагональ.

– Снимайте, профессор, – мурлыкнула она.

Римус с нарочитым спокойствием развязал потертый шерстяной шарф и отложил его в сторону.

К четвертой партии игра перестала быть просто игрой. Воздух между ними накалился до предела. Дора сидела без носков и свитера, оставшись в облегающей черной майке на тонких бретельках, открывавшей изящные ключицы и округлые плечи. Ее волосы стали глубокого, почти темного лилового цвета — цвета подавляемого желания.

Римус лишился пиджака и закатал рукава мятой белой рубашки, обнажая жилистые предплечья, исполосованные тонкими бледными шрамами.

– Ваш ход, – хрипло произнес он, чертя крестик в правом верхнем углу.

Тонкс не смотрела на пергамент. Ее взгляд был прикован к его рукам, к его длинным пальцам, к шрамам, которые он всю жизнь пытался прятать.

– Хватит, – тихо сказала она.

– Ты сдаешься? – спросил Римус, сам не заметив, как соскользнул на «ты».

– Хватит этой дурацкой игры, Римус. – Дора резко подалась вперед через стол, упираясь ладонями в пергамент и сминая его. – Хватит называть меня «Тонкс» тем ледяным тоном, которым ты говоришь с посторонними. Хватит смотреть на меня так, будто ты умираешь от жажды перед полным кувшином, но запрещаешь себе сделать глоток!

– Дора... – в его голосе прорезалась мольба. Он попытался отстраниться, но отступать было некуда.

– Что «Дора»?! – взорвалась она, и ее волосы вспыхнули яростным, слепящим малиновым светом. – «Я слишком стар»? «Я слишком опасен»? «Я беден, я монстр, я сломаю тебе жизнь»? Я знаю наизусть весь этот гребаный список твоих оправданий! Но знаешь что? Мне плевать на твои шрамы. Мне плевать на полнолуния. Мне нужен ты. Настоящий. Тот, который сейчас смотрит на меня и сходит с ума.

Она обогнула стол в два шага, взобралась к нему на колени, оседлав его бедра, и вцепилась пальцами в воротник его рубашки.

Римус замер. Все его тело обратилось в натянутую струну. Близость ее кожи, бешено колотящийся пульс на ее тонкой шее, ее дыхание на его губах — плотина, которую он строил месяцами, дала сокрушительную трещину.

– Ты не понимаешь, чего просишь, – прошептал он, но его ладони, словно против его воли, уже легли на ее талию, обжигая сквозь тонкую ткань майки. – Я уничтожу тебя.

– Попробуй, – выдохнула Дора и впилась в его губы поцелуем.

Это не было похоже на нежное прикосновение. Это было падение в бездну. Дора целовала его жадно, требовательно, кусая его губы, запуская пальцы в его густые, тронутые проседью волосы.

И Люпин сломался.

Глухой, почти звериный стон вырвался из его груди. Он перехватил инициативу, прижав ее к себе с силой, на которую, казалось, был способен только волк. Его язык властно проник в ее рот, исследуя, забирая, требуя. Он целовал ее так, словно этот вечер был последним перед концом света.

Пергамент с крестиками и ноликами полетел на пол. Римус поднялся на ноги, не разрывая поцелуя, легко удерживая Дору на весу. Она обхватила его ногами за талию, издавая тихие, прерывистые вздохи, от которых в паху у Люпина все скручивалось тугим, болезненным узлом.

– В спальню, – прошептала она ему в шею, лизнув соленую кожу прямо над воротником. – Быстро, пока Сириус не вернулся...

Римус не помнил, как преодолел коридор. Он втолкнул ее в свою комнату — темную, заваленную книгами, пахнущую сухими травами — и захлопнул дверь, щелкнув замком. Взмахом палочки, выхваченной из кармана, он бросил на дверь запирающее заклятие, напрочь забыв о Заглушающем. Голова кружилась, рассудок окончательно капитулировал перед инстинктами.

Они рухнули на узкую кровать. Одежда летела на пол в лихорадочной спешке. Пуговицы на рубашке Римуса трещали под пальцами Доры, а он стягивал с нее джинсы, осыпая поцелуями ее бедра, живот, впадинку возле пупка.

Когда они оба остались абсолютно нагими в слабом лунном свете, пробивавшемся сквозь тучи, Римус на мгновение замер, нависая над ней. Его тяжелое дыхание опаляло ее ключицы. Он смотрел на нее с благоговением и затаенным страхом:

– Дора... ты прекрасна.

Ее волосы на глазах меняли цвет, переливаясь от нежно-розового до глубокого лавандового, отражая вихрь переполнявших ее чувств. Она потянула его на себя:

– Не останавливайся. Пожалуйста, Римус.

И он не остановился.

Его пальцы скользнули между ее бедер, находя ее горячей, влажной и полностью готовой принять его. Дора выгнулась навстречу его руке, судорожно вздохнув. Римус вошел в нее медленно, давая привыкнуть, чувствуя, как ее тело тесно обнимает его, пульсируя от предвкушения.

– Римус... о, Мерлин... – сорвалось с ее губ.

Он начал двигаться — сначала размеренно, глубоко, сдерживая рвущуюся наружу звериную страсть, стараясь быть ласковым. Но Дора не хотела осторожности. Она впилась ногтями в его спину, оставляя полумесяцы на его старых шрамах, и подалась навстречу с такой силой и отчаянием, что контроль окончательно покинул Люпина.

Темп нарастал. Кровать жалобно скрипела под тяжестью их тел. Римус целовал ее лицо, мокрые от пота виски, ее губы, ловя каждый ее стон. Но стоны становились все громче, перерастая в откровенные, бесстыдные вскрики наслаждения.

– Дора... тише, – хрипел он ей в самое ухо, продолжая двигаться мощно и неумолимо. – Ради всего святого, Дора... Сириус... дом... нас услышат...

– Плевать! – крикнула она, запрокидывая голову. Ее волосы мгновенно вспыхнули неоново-розовым, почти светящимся во тьме. – Римус, да! Еще!

Она кричала от удовольствия, не сдерживаясь, открытая и яростная в своей страсти. Римус прижался своим ртом к ее губам, пытаясь заглушить ее крик, но когда разрядка накрыла их обоих — сокрушительная, ослепляющая, выжигающая все сомнения и страхи, — он сам не сдержал низкого, горлового рыка, сотрясшего его грудную клетку.

Они долго лежали в тишине, сплетясь руками и ногами под тяжелым шерстяным одеялом. Дыхание медленно выравнивалось. Дора уткнулась носом в ключицу Римуса, а ее волосы успокоились, окрасившись в мягкий, теплый карамельный цвет.

Люпин бережно гладил ее по обнаженному плечу. Внутри не было привычной вины. Были только странный покой и невыразимая, звенящая нежность.

– Ты проиграла в крестики-нолики, – шепнул он ей в макушку.

Она тихо засмеялась, сонно щекоча его кожу ресницами:

– Серьезно? По-моему, я только что сорвала главный куш.

---

Утро встретило их редким для декабря бледным солнцем, пробившимся сквозь серые тучи.

Спускаясь по скрипучей деревянной лестнице на кухню, Римус чувствовал себя немного неловко, но Дора, шагавшая рядом в его старом свитере, который доходил ей почти до колен, выглядела абсолютно счастливой и безмятежной. Она не скрываясь держала его за руку, переплетя свои пальцы с его.

Когда они вошли в полуподвальную кухню, за массивным деревянным столом уже сидел Сириус Блэк. Перед ним дымилась огромная кружка черного кофе, а в руках он держал свежий выпуск «Ежедневного пророка».

При виде вошедших Сириус медленно опустил газету. На его аристократическом, чуть осунувшемся лице расплылась самая ехидная, наглая и торжествующая ухмылка, на какую он только был способен.

– Доброе утро, голубки, – протянул Блэк, выразительно приподняв бровь.

Римус мгновенно почувствовал, как краска заливает его щеки, и кашлянул:

– Доброе утро, Сириус.

– Чудесная была ночь, не правда ли? – продолжал издеваться Сириус, отпивая кофе. – Воздух был такой... насыщенный звуками. Знаешь, Дора, я всегда знал, что у тебя сильный голос, но когда ты взяла верхнее «до» около двух часов ночи, даже портрет моей дражайшей матушки в прихожей на секунду заткнулся. Она решила, что в доме завелась еще одна банши.

– Сириус! – предостерегающе бросил Люпин, чувствуя, как пылают его уши.

Тонкс, ни капли не смутившись, громко рассмеялась. Ее волосы весело заискрились канареечно-желтыми прядями.

– Завидуй молча, кузен, – парировала она, подходя к плите и взмахом палочки заставляя чайник взлететь. – Мог бы и наложить Заглушающие чары на гостиную, если тебе так мешало.

– Зачем? – Блэк откинулся на спинку стула, и в его глазах блеснуло искреннее, теплое озорство. – Я уже полгода ждал, пока этот идиот наконец перестанет страдать и сделает то, что должен был сделать еще летом. Кстати, Римус, ты выглядишь лет на пять моложе. Свежий воздух или регулярные физические нагрузки?

Люпин покачал головой, не сдержав мягкой, чуть виноватой улыбки. Он подошел к столу, сел напротив друга и спокойно встретил его взгляд:

– Хватит паясничать, Бродяга.

– Молчу-молчу, – Сириус поднял руки в притворном жесте капитуляции, но его улыбка стала шире. Он искренне, всем сердцем был рад за них двоих. В этом мрачном доме, среди надвигающейся тьмы войны, наконец-то появилось что-то по-настоящему живое и теплое.

Тонкс опустила на стол три дымящиеся чашки с чаем и тарелку с поджаренными тостами. Не раздумывая, она протиснулась на скамью рядом с Римусом, вплотную прижавшись к его боку. Ее босые ступни задели его ноги под столом.

Римус не отодвинулся. Напротив — он спокойно опустил руку ей на бедро под свитером, слегка сжав его в собственническом, но нежном жесте.

Дора победно посмотрела на Сириуса, откусила кусок тоста и пробормотала с набитым ртом:

– Слушай, Сириус, а у тебя еще остался тот пергамент с крестиками-ноликами?

Люпин поперхнулся чаем, закашлялся, а Блэк расхохотался во все горло, нарушая вековую угрюмую тишину дома на площади Гриммо.