градусник, курсовая и кошачья терапия

Москва за окном захлебывалась свинцовой, липкой моросью. Дождь зарядил еще в пятницу после обеда и к субботнему утру даже не думал прекращаться: он монотонно хлестал в мутные стекла четвертого этажа, разбиваясь о жестяной карниз с раздражающим, размеренным стуком. Небо лежало прямо на крышах соседних панелек — тяжелое, белесое, цвета плохо разведенного гипса.

В квартире пахло остывшим растворимым кофе, сыростью от приоткрытой форточки и привычной смесью табака, лавандового кондиционера для белья и пыльных книг.

Глухой, увесистый «хлоп» о паркет вырвал Диму из вязкого сна без сновидений.

Он резко распахнул глаза, поморщился от тусклого серого света и уставился на стол. Луна — угольно-черная, грациозная и напрочь лишенная совести кошка — сидела на самом краю столешницы. Ее пушистый хвост мерно покачивался, а желтые круглые глаза не выражали ни капли раскаяния. У ее лап зияла пустота, а на полу белым веером раскинулись вырванные листы и тяжелая общая тетрадь в клетку — аккурат со вчерашними конспектами по клинической фармакологии.

– Луна, сука, – сипло прохрипел Дима, даже не пытаясь повысить голос. – Я тебя в анатомку сдам. На органы.

Кошка презрительно дернула ухом, спрыгнула со стола абсолютно беззвучно и, высоко задрав хвост, гордо продефилировала в коридор.

Дима тяжело вздохнул, уперся лбом в подушку и только потом перевернулся на правый бок.

Рядом, глубоко закопавшись носом в ворох одеял, спал Серёжа. Одеяло во сне сползло ему на поясницу, обнажая бледную, узкую спину с четко очерченными позвонками и острыми углами лопаток. На коже, бледной до синевы в этом утреннем свете, темнели мелкие родинки. Серёжа дышал ровно, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и казался до странности хрупким — совсем не тем невыносимым типом, который вчера орал под автотюн на всю квартиру, пытаясь параллельно дописать код для курсовой.

Дима помедлил секунду, а затем вытянул руку и коснулся подушечками пальцев теплой полосы вдоль позвоночника. Кожа была сухой и гладкой. Серёжа во сне едва заметно дернул плечом, что-то неразборчиво пробормотал сквозь зубы и натянул край простыни повыше.

– Спи, программист, – тихо прошептал Дима, убирая руку.

Вставать не хотелось физически. Была суббота, восемь утра, и нормальные второкурсники в это время видели десятый сон. Но у Димы, в отличие от Серёжи, был мед. А в меде суббота считалась абсолютно законным поводом поставить три пары подряд, включая лабораторную, за пропуск которой потом пришлось бы отрабатывать на кафедре кровью и нервными клетками. Серёжа же учился в политехе на программной инженерии, пар по субботам не имел в принципе, зато имел горящий дедлайн в среду и катастрофическую способность забивать на базовые потребности вроде еды и сна.

Дима тихо сполз с кровати, стараясь не скрипеть старыми половицами. Поднял с пола разлетевшиеся тетради, мысленно проклял кошку еще раз, натянул мятые черные джинсы и оверсайз-худи. На кухне он наскоро залил кипятком пакетик чая, проглотил его обжигающе горячим и закинул в рюкзак стетоскоп вместе с тетрадями.

Перед самым выходом он снова заглянул в комнату. В полумраке Серёжа свернулся уже в плотный клубок. Дима подошел неслышно, натянул одеяло ему до самых плеч, наклонился и мягко чмокнул в теплую макушку, пахнущую кокосовым шампунем и сигаретным дымом.

– В холодильнике сырники, – шепнул он одними губами, прекрасно зная, что тот вряд ли слышит. – Не забудь поесть, мышь.

Дверной замок тихо щелкнул, отсекая тепло квартиры.

---

Серёжа проснулся ровно в десять. Не от будильника — от наглого розового носа, который бесцеремонно уткнулся ему прямо в щеку, сопровождаемый требовательным, хриплым «мряв».

– Луна, отъебись, – прохрипел Серёжа, пытаясь спрятаться под одеялом.

Кошка не отъебалась. Она с размаху наступила всеми четырьмя лапами ему на грудь, заурчала, как неисправный трактор, и принялась топтаться по ребрам.

Голова была тяжелой, будто набитой мокрой ватой, а во рту стоял мерзкий металлический привкус. Серёжа с трудом продрал глаза, поморгал, глядя в серый потолок. Тело ломило, суставы неприятно поднывали, но он списал все на то, что лег в четыре утра. В пятницу он засиделся допоздна: сначала попал под проливной дождь возле метро, пока бегал за энергетиками, вымок до нитки в своей тонкой джинсовке, а потом еще полночи сидел и кодил. А до этого, всю неделю — выходил на балкон курить в одних растянутых трениках, плевать хотев на ледяной октябрьский ветер.

– Ладно, встаю, животное, – выдохнул он, ссаживая кошку на пол.

На часах было 10:15. До среды нужно было сдать гребаную курсовую — рабочую модель базы данных для логистической компании, которая отказывалась компилироваться и выдавала ошибки через каждые три строчки.

Серёжа дотащился до ванной, сполоснул лицо ледяной водой — помогло слабо, в висках пульсировало, — заварил себе растворимый кофе, проигнорировав оставленные Димой сырники, и упал в кресло перед монитором. Луна тут же запрыгнула к нему на колени, свернулась клубком и положила подбородок на его запястье.

Сначала дело шло относительно бодро. Строчки кода мелькали на черном фоне редактора, пальцы стучали по клавишам, за окном все так же монотонно моросил дождь. Но часам к двенадцати Серёжу начало откровенно знобить.

Сначала он просто накинул сверху старую Димину фланелевую рубашку. Потом залез с ногами на кресло и натянул шерстяные носки. К часу дня пальцы перестали попадать по нужным клавишам — они мелко дрожали, а экран начал двоиться. В горле словно провели наждачной бумагой, каждый глоток отзывался резкой болью, а к вискам прилила горячая, давящая тяжесть.

– Пиздец, – прошептал Серёжа, роняя голову на сложенные на столе руки. Ноутбук тихо гудел вентилятором, обдувая его теплым воздухом, но теплее не становилось. Зубы стучали.

Луна обеспокоенно подняла голову, понюхала его горячий лоб и тихо мяукнула, перебираясь на его плечи, пытаясь согреть своим телом. В таком полузабытьи, придавленный кошкой и нарастающим жаром, он и отключился прямо за столом.

---

Когда Дима в половине третьего провернул ключ в замке и толкнул входную дверь, первое, что его насторожило — абсолютная, глухая тишина.

Обычно в это время в квартире что-то происходило: либо гремели басы из колонок, либо Серёжа с кем-то яростно переругивался в дискорде, либо на кухне что-то шкворчало. Сейчас же слышно было только мерное шуршание капель по стеклу.

– Серый? – окликнул Дима, стягивая мокрые кроссовки в коридоре. – Ты жив?

Ответа не последовало. Только из глубины комнаты послышалось тихое «мяу».

Дима бросил куртку на вешалку, прошел в спальню и замер в дверном проеме.

Серёжа сидел в компьютерном кресле, нелепо подогнув под себя ноги. Он буквально вжался в спинку, завернувшись в плед поверх рубашки, уронив голову на сгиб локтя на столе. Лицо было пугающе алым, дыхание — частым и хриплым, губы потрескались. Луна сидела рядом на столе, не отходя ни на шаг, и смотрела на вошедшего Диму огромными глазами.

– Блять, Дмитриев, – выдохнул Дима, бросая рюкзак на кровать и делая шаг к столу.

Он опустился на корточки рядом с креслом и прижал ладонь к сережиному лбу. Кожа буквально пылала. От прикосновения прохладных пальцев Серёжа слабо вздрогнул, захлопал отяжелевшими ресницами и попытался сфокусировать мутный, остекленевший взгляд на Диме.

– Дим?.. – голос был настолько сорванным, что больше походил на шелест сухих листьев. – Ты… уже вернулся?

– Ты охуел? – без злости, но с глухим раздражением и сильным испугом спросил Дима. – Ты сколько так сидишь?

– Не знаю… – Серёжа попытался выпрямиться, но застонал и снова уронил голову. – Меня знобит чёт. И курсовая… сука, там функция вылетает…

– Ебать тебя твоя функция волнует сейчас, – выругался Дима. Он решительно подхватил Серёжу под мышки, заставляя подняться. Тот покачнулся, ноги у него подкосились, как тряпичные, и он всем весом навалился на Диму. От него исходил сухой, удушливый жар.

– Тихо, держу, – Дима перехватил его поудобнее, дотащил три шага до кровати и опустил на матрас. – Ложись. Не дергайся.

– Я в норме был утром… – пробормотал Серёжа, сжимаясь в комок и натягивая одеяло до самого подбородка. Зубы у него отчетливо выбивали дробь.

– В норме он был, ага, – Дима уже настежь открыл навесной шкафчик в коридоре, где хранилась домашняя аптечка — пластиковый контейнер, забитый под завязку благодаря его учебе в меде. – А кто вчера под дождем шлындал без зонта? А кто всю прошлую неделю на балкон вылезал в одних трусах и штанах смолить свои сраные сигареты при плюс пяти градусах? Я тебе что говорил, долбоеб? Что ты терминатор?

Дима вернулся в комнату с ртутным градусником, пачкой парацетамола, ибупрофеном и бутылкой негазированной воды.

– Руку подними, – скомандовал он тоном, не терпящим возражений.

Серёжа покорно, как ребенок, приподнял руку, позволяя засунуть градусник под мышку, и уткнулся горящим носом в подушку. Луна тут же запрыгнула на кровать и легла Серёже прямо в ноги, поджав лапки.

– Не ворчи, – сипло попросил Серёжа. – И так башка раскалывается.

– Я не ворчу, я констатирую факт клинического идиотизма у отдельных представителей IT-сферы, – Дима сел на край кровати, неотрывно глядя на часы на телефоне. Через пять минут он аккуратно вытащил градусник, повернул к тусклому свету окна и тихо выругался: – Тридцать восемь и шесть. Замечательно.

– Много? – Серёжа приоткрыл один глаз.

– Достаточно, чтобы ты до среды забыл про свой ноутбук. Садись давай, колеса пить будешь.

Дима помог ему приподняться, придерживая за горячие плечи, выдавил таблетку парацетамола и протянул стакан с водой. Серёжа проглотил лекарство с видимым трудом — горло спазмировало, он зажмурился и слабо поморщился.

– Горло болит? – спросил Дима мягче, забирая пустой стакан.

– Пиздец как, – признался Серёжа, снова падая на подушки. – Будто стекла наелся.

– Полоскать будем позже, когда температура спадет, а то тебя сейчас вывернет.

Дима стянул с себя толстовку, оставшись в домашней футболке, сбросил носки и, не говоря ни слова, залез под одеяло следом за Серёжей. Тот моментально потянулся к нему, как замерзший щенок к батарее, уткнулся пылающим лбом в ключицу Димы и тяжело, прерывисто выдохнул.

– Холодно, Дим…

– Знаю. Сейчас таблетка подействует, согреешься, – Дима крепко обнял его одной рукой, прижимая к себе, а второй гладил по влажным от испарины светлым волосам на затылке. – Лежи смирно.

Серёжа пах болезнью, теплом и родным, въевшимся в кожу табачным привкусом. Он мелко вздрагивал в кольце диминых рук, но постепенно, согреваясь чужим ровным теплом, перестал дрожать. Дыхание стало глубже. Луна в ногах громко, усыпляюще мурлыкала, вибрируя всем телом.

– Спасибо, – еле слышно пробормотал Серёжа куда-то в шею Димы, уже проваливаясь в сон.

– Спи давай, горе мое.

Дима лежал неподвижно почти полтора часа, чувствуя, как жар постепенно отступает от тела Серёжи: тот начал сильно потеть, дыхание выровнялось, лицо потеряло нездоровый свекольный оттенок. Таблетка сработала.

---

Когда Серёжа окончательно уснул глубоким, целебным сном, Дима ювелирно выпутался из его объятий, подоткнул одеяло и бесшумно выскользнул на кухню.

Время близилось к пяти вечера. Дождь за окном наконец-то начал стихать, сменившись промозглым, серым туманом.

Дима щелкнул выключателем. Желтый свет старой люстры залил небольшую кухню. Было очевидно: больного надо кормить. Никакие сырники в Серёжу сейчас не полезут, организму нужен был нормальный, горячий куриный бульон — базовая вещь, о пользе которой Диме на пропедевтике все уши прожужжали.

Он достал из морозилки куриное филе, быстро разморозил в микроволновке, поставил кастрюлю с водой на плиту. Достал деревянную доску, чистую морковь, луковицу и большой шеф-нож, который они купили на распродаже пару месяцев назад — нож был острый, как скальпель, Дима сам его недавно точил.

В голове крутились латинские названия препаратов, дозировки антибиотиков на случай, если это бактериальная ангина, и мысли о том, как бы заставить Серёжу выпить хотя бы полкружки бульона. Отвлекаясь на эти мысли и глядя на запотевшее окно, Дима быстро шинковал морковь тонкой соломкой.

Секундная потеря концентрации. Нож соскользнул с жесткого края овоща, лезвие полоснуло по диагонали — прямо по указательному пальцу левой руки.

– Сука! – прошипел Дима сквозь зубы, отдергивая руку.

Кровь брызнула мгновенно — густая, алая, стекая по фаланге и капая на белую доску. Порез был неглубоким, но противным и длинным.

– Блять, гений, нахуй. Будущий хирург, пиздец, – пробормотал он сам себе, зажимая палец бумажной салфеткой, которая тут же промокла насквозь.

– И кто тут еще долбоеб? – раздался сзади тихий, все еще хриплый, но уже вполне живой голос.

Дима вздрогнул и обернулся.

В дверном проеме, прислонившись плечом к косяку, стоял Серёжа. Волосы у него были растрепаны, футболка промокла от пота и висела мешком, но в глазах больше не было стеклянной лихорадки. Выглядел он помятым, бледным, но вполне вменяемым. Температура явно упала.

– Ты че встал? – нахмурился Дима, пряча руку за спину. – Иди ложись.

– Я пить хотел, – Серёжа медленно подошел ближе, шаркая босыми ногами по линолеуму, и сразу же уставился на руку Димы. – Покажи.

– Дмитриев, отвали, я медик, я сам разберусь с порезанным пальцем.

– Покажи, говорю, – Серёжа без церемоний перехватил его запястье.

Он разжал димины пальцы, отбросил окровавленную салфетку и цокнул языком.

– До свадьбы заживет, док. Где хлоргексидин?

– В шкафчике над раковиной, – нехотя буркнул Дима, чувствуя, как глупо он сейчас выглядит.

Серёжа на удивление ловко для человека, который два часа назад лежал при смерти, достал флакон с антисептиком и рулончик пластыря. Он щедро полил рану прозрачной жидкостью — Дима лишь слегка поморщился от холода, — промакнул чистой салфеткой и аккуратно заклеил порез бежевой полоской пластыря.

– Вот и всё, жить будешь, – Серёжа не выпустил его руку. Наоборот, он сжал ладонь Димы в своей, слегка наклонился и неожиданно опустил губы прямо на костяшки его пальцев, оставив там легкий, сухой поцелуй.

Дима замер. Кровь резко прилила к щекам и ушам, и он почувствовал, как стремительно краснеет.

– Ты… ты че творишь вообще? – смущенно пробормотал он, пытаясь высвободить руку, но Серёжа держал крепко, насмешливо щуря свои серые глаза.

– Лечу тебя. Говорят, народная медицина творит чудеса, – в голосе Серёжи прорезались привычные ехидные нотки. – Что, господин будущий врач, засмущался? У вас на анатомии поцелуи не проходили?

– Я тебе сейчас этот половник плашмя скормлю, – беззлобно огрызнулся Дима, пряча улыбку. – Иди переоденься, ты мокрый весь, как мышь подзаборная.

Серёжа только хмыкнул. Он сделал шаг вперед, вплотную сокращая расстояние между ними, положил свободную руку Диме на затылок, запуская прохладные пальцы в темные пряди, и притянул его к себе.

– Серый, блять, ты заразный, – попытался отстраниться Дима, упираясь здоровой ладонью ему в грудь. – У тебя вирус.

– Похуй, – выдохнул Серёжа прямо ему в губы. – Ты же сам сказал, что ты медик. Вот и вырабатывай иммунитет.

И поцеловал его.

Поцелуй вышел тягучим, горячим и немного неловким из-за пересохших, потрескавшихся губ Серёжи. От него все еще пахло горечью таблеток и простудой, но под этим скрывалось знакомое, родное тепло, от которого у Димы внутри все скрутилось в тугой, сладкий узел. Дима тихо выдохнул через нос, сдался, обвил руками худую талию Серёжи и прижал его ближе к себе, углубляя поцелуй.

Они стояли посреди маленькой кухни, в тусклом свете лампы, пока на плите закипала вода для супа, а за окном окончательно опускались синие московские сумерки.

Когда Серёжа наконец отстранился, тяжело дыша и слабо улыбаясь, Дима покачал головой и легонько щелкнул его по носу:

– Ну всё, пиздец. Если я в понедельник слягу с тридцатью девятью, курсовую за тебя писать будет Луна.

– Луна справится лучше меня, – хрипло рассмеялся Серёжа и уткнулся носом в димино плечо. – А суп скоро? Я, кажется, жрать хочу.

– Скоро, мышь, – Дима мягко провел ладонью по его спине. – Иди в комнату. Я принесу.