golden youth

Сентябрьский Нью-Йорк пах перегретым асфальтом, авиационным керосином и выхлопными газами тяжелых черных внедорожников. Шестнадцатилетняя Света Филимонова с трудом удерживала равновесие на двенадцатисантиметровых шпильках, волоча за собой ярко-розовый чемодан, усыпанный фальшивыми стразами под Louis Vuitton. В терминале частной авиации аэропорта Кеннеди ее никто не встретил с цветами. Там стоял лишь матовый «Кадиллак Эскалейд», у распахнутой двери которого курила Осеан Делакруа.

Француженка даже не повернула головы. Высокая, пугающе костлявая, в растянутом черном лонгсливе с вызывающим белым принтом «FUCKED» и микроскопических джинсовых шортах, надетых поверх нарочито разодранных на коленях капроновых колготок, она лениво стряхивала пепел мятной сигареты прямо на чистый бетон. Тонкие пальцы с облупившимся кроваво-красным лаком и серебряными черепами сжимали тяжелый серый iPod, белый провод от которого тянулся под взъерошенные темные пряди.

– Regarde-moi cette horreur, – процедила Осеан сквозь зубы, мазнув сонным, полуприкрытым взглядом по перламутровому блеску на Светиных губах и жирному коричневому контуру. – Une prostituée de province qui s’est déguisée en sapin de Noël. C’est répugnant.

Света нервно дернула острым плечом, замазанным дешевым автозагаром, и натянула на лицо капризную, дрожащую улыбку.

– Чего? – выдавила она, сжимая в руке телефон-раскладушку с болтающимся пушистым брелоком. – Вы за мной, да? Папа сказал, что в кампус докинете.

Из салона автомобиля донесся приглушенный, издевательский смешок. Кристиан фон Вальдерзее, развалившийся на кожаном сиденье в мешковатом темно-синем свитшоте «Christian Dior Sports», нарочито медленно опустил прямоугольные солнцезащитные очки на кончик носа. Его густые каштановые кудри растрепались, а на бледной шее темнел свежий засос.

– Господи, она еще и разговаривает, – Кристиан поморщился, словно от зубной боли, и демонстративно потянулся к сидевшей рядом Селестии, положив подбородок ей на плечо в привычном, жадном поиске физического тепла. – СиСи, скажи мне, что это кошмар от джетлага. Зачем мы вообще заехали в этот свинарник?

Селестия Вандербильт лишь устало вздохнула, поправляя полы светлой норковой шубки, наброшенной поверх полупрозрачного шелкового топа. Ее медово-золотистые локоны мягко покачивались в такт движениям, а на тонкой шее тускло поблескивал зайчик Playboy в стразах. Она бросила на Светлану короткий, леденящий взгляд детских ангельских глаз, в котором читалось искреннее физическое страдание от чужой безвкусицы, и отвернулась к окну, откупоривая маленькую бутылку ванильного «Абсолюта».

– Залезай уже, – бросила Саломея Вильямисар, сидевшая на откидном кресле.

Колумбийка раздраженно тряхнула копной упругих рыжих кудрей, увенчанных крошечной сверкающей диадемой, и с громким щелчком открыла банку колы. Ее плоский, обнаженный живот с серебряным пирсингом напрягся, когда она смерила русскую девчонку откровенно ненавидящим взглядом светлых глаз.

– И чемодан свой вонючий брось в багажник сама. Испачкаешь салон — пойдешь до Коннектикута пешком, поняла?

Света судорожно сглотнула, чувствуя, как липкий стыд заливает щеки под толстым слоем тонального крема. Она попыталась приподнять неподъемную сумку, но тонкая шпилька подвернулась.

– Позволь, я помогу, – раздался мягкий, спокойный голос.

Аарон Макензи легко перехватил тяжелую ручку. Его светлые кудри золотились на солнце, а темно-синий свитер с лилиями на манжетах пах дорогим табаком и удом. Он ободряюще улыбнулся испуганной девочке, ставя багаж внутрь, но не успел сделать и шага назад, как тяжелая, костлявая ладонь с ледяными пальцами мертвой хваткой вцепилась ему в затылок, путаясь в волосах.

– Не помню, чтобы я разрешал тебе проявлять благотворительность, Аарон.

Голос Каледона Макнери звучал тихо, почти вкрадчиво, но от этого шепота воздух вокруг словно замерз. Семнадцатилетний шотландец вышел из тени терминала, на ходу застегивая тяжелое черное пальто свободного кроя. На его шее в несколько рядов тускло белел крупный речной жемчуг, контрастируя с мертвенной бледностью резких скул. Темные, провалившиеся глаза за стеклами черепаховых очков смотрели с нечеловеческой, давящей пустотой.

Каледон резко дернул Аарона на себя, вынуждая прогнуться в спине. Пальцы Макнери сжались на шее американца до побелевших костяшек, перекрывая кислород.

– Ты забываешься, милый, – прошептал Каледон прямо в губы Аарону, глядя на него с темным, собственническим безумием. – Твое внимание принадлежит мне. Каждая гребаная секунда. Если ты еще раз посмотришь на эту грязь под ногами, я сломаю тебе палец. Ты ведь помнишь, как долго заживает сустав?

Аарон даже не попытался вырваться. Он лишь слегка прикрыл веки, покорно выдыхая через нос, хотя желваки на его челюсти напряглись. Под высоким воротником его поло уже прятались сине-багровые следы чужих зубов и пальцев.

– Я помню, Каледон, – ровно ответил Аарон.

– Хороший мальчик, – Макнери криво усмехнулся и с силой толкнул его вглубь салона, после чего окинул замершую в ужасе Свету взглядом палача, выбирающего топор. – Садись на пол между сиденьями, Филимонова. На кожу тебя не пустят.

Дорога до Академии Аэтельгард — цитадели старых денег и закрытого разврата в лесах Новой Англии — прошла в гнетущем молчании, прерываемом лишь шипением открываемого шампанского и щелканьем зажигалки Осеан.

Света сидела на корточках, поджав ноги в порванных стразах, и дрожала, сжимая кулаки. Она была здесь никем. Живой мишенью. Дешевкой, которую впустили в золотую клетку только потому, что ее отец перевел на счета попечительского совета сумму с семью нулями.

---

Октябрь принес в кампус холодные дожди и запах гниющих кленов. Университет гудел: правление выбрало семерых студентов лицом ежегодной благотворительной кампании и закрытого показа высокой моды, спонсируемого европейскими домами. Свиту выставили полным составом. Свету включили автоматически — совет директоров не посмел исключить дочь русского магната из списка «Золотой молодежи», несмотря на неприкрытое отвращение остальных шестерых.

В гримерках старинного театрального корпуса царил хаос из вспышек пленочных фотоаппаратов, вешалок с кутюром и рассыпанного по зеркалам белого порошка.

– Снимите с нее это, ради Христа, – стонала Саломея, яростно крутя на пальце массивное серебряное кольцо.

Она сидела на гримерном столе в короткой кожаной куртке и бордовых балетках, нервно болтая ногами.

– На ней платье от Dior выглядит как штора из придорожного мотеля в Боготе. Это оскорбление. Почему я должна стоять рядом с этим чучелом на одном подиуме?

– Не волнуйся, дорогая, – Кристиан, стоявший позади Селестии и лениво расчесывавший ее золотые волосы частым гребнем, оскалился в зеркало. – Мы просто встанем чуть впереди. Ее жирные щеки все равно закроет свет софитов. Светик, детка, закрой рот, у тебя помада на зубах. Ты выглядишь так, будто только что обслужила дальнобойщика на окружной.

Света, стоявшая на деревянном помосте в атласном платье, которое безбожно врезалось ей в бедра, судорожно втянула воздух. Ее тонкие, нарисованные карандашом брови задрожали, в прозрачно-голубых глазах закипели злые, беспомощные слезы.

– Пошел ты, Вальдерзее, – огрызнулась она, сорвавшись на фальцет. – На себя посмотри, подстилка немецкая!

Кристиан даже не дрогнул. Он лишь театрально приподнял бровь, наклонившись к СиСи:

– Слышала? У зверушки прорезался голос. Кажется, ее нужно выпороть.

Осеан, лежавшая на бархатном диване с задранными на спинку бесконечными ногами в рваном капроне, выпустила струю мятного дыма прямо в лицо стилисту, пытавшемуся накрасить ей губы.

– Ta gueule, la Russe, – холодно бросила француженка, не меняя позы. – Ты здесь только для фона. Стоишь, не дышишь, не позоришь нас. Иначе я лично вылью твой дешевый парфюм тебе в глотку.

В смежной комнате, скрытой тяжелой бархатной портьерой, раздался глухой удар, за которым последовал звон разбитого стекла.

В гримерке мгновенно стало тихо. Даже Саломея перестала болтать ногой.

За портьерой Каледон стоял над Аароном, тяжело и хрипло дыша. В его руке была зажата винтажная серебряная раскладушка телефона, экран которой светился входящим вызовом из Эдинбурга. На мраморном полу валялись осколки расколотого графина и белые таблетки оксикодона вперемешку с транквилизаторами.

– Повтори, – прошипел Каледон. Лицо его было белее мела, зрачки расширились так, что радужки почти не было видно. – Повтори, что они сказали.

Аарон сидел на полу, прислонившись спиной к батарее. Губа его была разбита в кровь, на скуле наливался багровый след от тяжелого серебряного перстня шотландца, но взгляд оставался пугающе чистым и скорбным. Он медленно протянул руку, игнорируя осколки, впивающиеся в ладонь, и коснулся дрожащего колена Каледона.

– Твоя мать, Кэл… Она умерла два часа назад. Остановка сердца в клинике.

Каледон замер, словно в него выстрелили в упор. Затем его лицо исказила чудовищная, психопатическая гримаса ярости и первобытного ужаса. Он ненавидел свою мать так же сильно, как зависел от ее одобрения.

– Ложь, – выплюнул он. – Сучья ложь!

Макнери рухнул на колени, судорожно сгребая с пола рассыпанные пилюли прямо вместе с пылью и битым стеклом. Он заталкивал их в рот горстями, давясь, не запивая, судорожно глотая химическую горечь.

– Каледон, стой, хватит! – Аарон рванулся к нему, хватая за запястья, но шотландец, обладавший жилистой, жилистой силой профессионального нападающего в лакроссе, ударил его локтем в грудь, впечатывая обратно в стену.

– Не смей мне указывать! – зарычал Каледон, вцепляясь обеими руками в горло Аарона. Ногти глубоко вонзились в загорелую кожу, оставляя кровавые борозды. – Ты мой! Слышишь? Ты никуда не уйдешь! Ты сдохнешь вместе со мной, если я так решу! Я делаю это ради нас, слышишь? Ради тебя, чтобы ты не смел смотреть на других!

Аарон хрипел, задыхаясь, но в его светлых глазах не было ненависти — только бесконечная, больная, изнуряющая жалость. Он не ударил в ответ. Он вскинул дрожащие ладони и крепко обхватил лицо Каледона, прижимаясь разбитым лбом к его мокрому от пота лбу.

– Я здесь, – прохрипел Аарон сквозь удушье. – Я здесь, Кэл. Я с тобой. Дыши.

Ярость Каледона лопнула, как мыльный пузырь, сменившись парализующей судорогой передозировки. Его зрачки закатились, тело мешком обмякло, и он рухнул головой на колени Аарона, изо рта пошла белая пена.

Показ так и не начался.

За кулисы влетели медики скорой помощи, расталкивая вешалки за тысячи долларов. СиСи в слезах жалась к Осеан, вцепившись пальцами в ее рваную джинсовку, и француженка, обычно не терпевшая прикосновений, молча держала ее за талию, нервно и быстро затягиваясь сигаретой прямо в помещении. Кристиан метался по коридору, сбивая кулаки о штукатурку, а Саломея, бледная как смерть, глушила водку прямо из горла бутылки Вандербильт.

Света стояла в углу, не в силах пошевелиться. Ее нелепое атласное платье казалось теперь саваном. Мимо нее на каталке пронесли бездыханное тело Каледона — его жемчужные бусы были разорваны, жемчужины с тихим стуком катились по доскам, как капли замерзшей крови. Следом шел Аарон. С разорванным воротом, залитый собственной и чужой кровью, с синяками в форме пальцев на шее, он держал капельницу и не отводил взгляда от лица шотландца.

---

Прошло два с половиной месяца.

Зима выморозила восточное побережье до хруста. Клиника закрытого типа в Швейцарии сделала то, за что ей заплатили: вычистила кровь Каледона от токсинов, зашила внутренние язвы и накачала его новой порцией стабилизаторов. Но сломать его железную волю врачи не смогли.

В январе совет академии был вынужден подписать разрешение на его возвращение. Приближался решающий матч сезона по лакроссу против сборной Лиги Плюща. Каледон Макнери был капитаном, ведущим нападающим, хребтом команды. Без него Аэтельгард ждал разгром.

На зимние каникулы вся Свита отправилась в Северную Вирджинию — в колоссальное поместье семьи Макензи, затерянное среди заснеженных дубовых лесов и конных угодий. Туда же, подчиняясь негласному приказу родителей, притащилась и Света. Ее отец поставил условие: если она не удержится в этой компании до весны, он лишит ее трастового фонда.

Поместье напоминало неприступную крепость из красного кирпича. По утрам на замерзшем тренировочном поле стоял глухой стук: Кристиан, Саломея и Каледон методично, с остервенением отрабатывали пасы тяжелыми сетками клюшек. Каледон казался призраком — еще более худой, с заострившимися скулами и мертвым, немигающим взглядом, он играл на грани фола, намеренно врезаясь телом в борта и сбивая противников с ног.

Аарон не выходил на поле. Он часами пропадал на конюшне, вычесывая своего гнедого жеребца, пытаясь найти в запахе сена и тепле лошадиного бока хоть какую-то защиту.

В один из морозных вечеров, когда метель за окнами выла, заглушая звуки винила The Smiths, игравшего в гостиной у СиСи, Каледон нашел его на конюшне.

Аарон стоял в одном свитере, прислонившись лбом к деревянной перегородке денника. Каледон подошел бесшумно в тяжелых ботинках, накинув на плечи черное шерстяное пальто.

– Ты избегаешь меня, – констатировал Каледон. Это не был вопрос.

Аарон не обернулся.

– Ты едва не сдох два месяца назад, Кэл. Я отмывал твою кровь с пола гримерки.

Каледон шагнул вплотную, прижимаясь грудью к его спине. Его холодные руки в перчатках без пальцев скользнули под свитер Аарона, обжигая обнаженную кожу поясницы. Аарон вздрогнул, но не отстранился.

– Ты должен был радоваться, – прошептал Каледон в светлые кудри, обжигая ухо ледяным дыханием. – Если бы я сдох, ты стал бы свободен. Но ты держал меня за руку в скорой. Я помню это, Аарон. Сквозь кому помню. Ты держал меня.

– Потому что ты больной ублюдок, – глухо отозвался Аарон, закрывая глаза. – А я слишком слаб, чтобы отпустить тебя на дно одного.

Каледон резко развернул его за плечо и прижал спиной к деревянным брусьям. В полумраке конюшни его глаза лихорадочно блестели. Он схватил подбородок Аарона, сдавливая челюсть так, что зубы клацнули.

– Ты принадлежишь мне, – медленно, с патологической нежностью произнес шотландец, проводя большим пальцем по нижней губе американца. – Каждая твоя кость. Каждая мысль. Завтра приедут поверенные наших семей. Ты будешь стоять рядом со мной и держать меня за руку. Ты понял меня?

– Понял, – выдохнул Аарон.

Каледон наклонился и с жестокой, мучительной жадностью впился в его губы, прикусывая до крови, до боли, выбивая из него остатки сопротивления. Это был не поцелуй любви — это было клеймение собственности.

---

К полуночи все семеро собрались в огромном каминном зале главного дома.

Осеан полулежала в глубоком кожаном кресле, закинув тонкую ногу в шпильке прямо на подлокотник дивана, где сидела Селестия. Пальцы француженки лениво перебирали светлые прядки СиСи, и та тихо, умиротворенно прикрывала глаза, устроив голову на коленях Осеан. Кристиан сидел на ковре у их ног, обнимая своего полосатого кота, которого притащил в частном джете, и изредка бросал язвительные реплики в адрес Саломеи. Колумбийка мерила зал шагами, нервно щелкая зажигалкой Zippo и не спуская ядовитого взгляда со Светы.

Филимонова забилась в самый дальний угол, поджав колени. На ней были широкие мешковатые джинсы и крошечный топ, но даже здесь она умудрилась выглядеть чужой — слишком яркой, слишком напуганной, слишком фальшивой.

Двери зала отворились, и вошел личный юрист синдиката семей — седой, безупречно одетый швейцарец с кожаной папкой в руках. За ним стояли слуги с бокалами для шампанского.

– Добрый вечер, господа, – произнес поверенный на безупречном английском. – Прошу тишины. У меня есть официальное распоряжение от глав ваших домов.

Саломея замерла. Кристиан перестал гладить кота. Даже Осеан застыла, не убирая руки с волос Селестии. Каледон стоял у камина, держа Аарона за запястье — его пальцы сжимали руку американца так сильно, что костяшки побелели.

– В связи с трагическими событиями в семье Макнери и нестабильной ситуацией на европейских рынках, попечительские советы приняли решение о реструктуризации активов, – сухо читал поверенный. – Для закрепления союза и предотвращения спекуляций прессы совет директоров объявляет о создании объединенного закрытого траста. Все семеро присутствующих признаются его равноправными дольщиками.

Света нервно икнула в углу.

– Однако, – юрист поднял холодный взгляд поверх очков, – активы будут разблокированы только при условии абсолютного единства группы. Если хоть один из вас покинет академию, совершит публичное правонарушение или нарушит кодекс молчания до момента выпуска, траст будет заморожен для всех. Вы привязаны друг к другу юридически. Без права выхода.

В зале повисла тяжелая, удушающая тишина.

– C’est une blague? – первой подала голос Осеан. Ее сонный взгляд вспыхнул опасным бешенством. – Мы привязаны к этой русской шлюхе?

– К мисс Филимоновой в том числе, – невозмутимо ответил поверенный. – Ее отец внес сорок процентов обеспечения стабилизационного фонда. Она неотделима от Свиты.

Саломея с силой швырнула зажигалку в стену — металл высек искру из кирпичной кладки камина.

– Я убью ее, – прошипела колумбийка, глядя на побелевшую Свету налитыми кровью глазами. – Я клянусь богом, я столкну ее с чертовой крыши.

– Успокойся, Сало, – ледяной голос Каледона разрезал истерику, как скальпель.

Шотландец медленно повернул голову. На его бледных губах играла тонкая, жуткая улыбка Рико Мориямы — абсолютная, расчетливая власть психопата, получившего новую игрушку. Он не отпустил запястье Аарона, наоборот, притянул его ближе к себе, заставляя американца встать плечом к плечу.

– Никто никого не убьет, – тихо произнес Каледон, глядя прямо в затравленные глаза Светланы. – Мы научим ее правилам. Мы выдрессируем ее так, чтобы она дышала только тогда, когда мы позволяем. Она станет идеальной куклой. Нашей карманной собственностью. Не так ли, Света?

Филимонова вжалась спиной в холодное стекло окна, чувствуя, как липкий пот течет по позвоночнику. Она перевела взгляд на Аарона, ища в нем привычную защиту, но золотой мальчик Голливуда лишь опустил голову, не в силах разорвать железную хватку Каледона.

За окном выла метель, хороня под снегом следы шин и остатки чьей-то человечности. Полгода до выпуска только начинались.