Мой папочка

За окном сгущались душные летние сумерки, окрашивая просторную гостиную в тёплые, медовые тона. В квартире стояла та особенная, натянутая тишина, которая бывает перед грозой — когда воздух настолько густой и наэлектризованный, что кажется, чиркни спичкой, и всё взлетит на воздух.

Эдвин стоял у кухонного острова, опираясь ладонями на темный гранит столешницы. На нем была простая черная футболка с глубоким воротом, не скрывавшая то, от чего у Кевина каждый раз перехватывало дыхание: хвост черного дракона, бравший начало где-то под ключицей, обвивал рельефную шею мужчины и замирал оскаленной пастью у самой линии челюсти. Эдвин был опасным, притягательным и невыносимо красивым. В нем сквозила ленивая грация хищника, уверенного в своей силе.

И самое главное — он не был Кевину кровным родственником.

Формально Эдвин считался его дядей: сводным братом покойного отчима Кевина. Человек, который появился в его жизни пару лет назад, когда Кевину только стукнуло восемнадцать, и перевернул его мир с ног на голову. В документах они едва ли числились семьей, но статус «дяди» все равно висел между ними невидимой, мучительной преградой. Преградой, которую Кевин с каждым днем жаждал разрушить все сильнее.

– Я сказал, ты никуда не пойдешь в таком виде, – низкий, бархатный голос Эдвина разрезал тишину, заставляя волоски на руках Кевина встать дыбом. – Эта вечеринка в промзоне добром не кончится. Ты остаешься дома.

Кевин, сидевший на спинке дивана и покачивавший ногой в кроссовке, вызывающе вскинул подбородок. Его узкие джинсы и полупрозрачная рубашка действительно выглядели вызывающе, но он оделся так вовсе не для безымянных тусовщиков. Он оделся так, чтобы заставить черные глаза Эдвина потемнеть от едва сдерживаемой ярости. Или желания. Кевин отчаянно надеялся, что второго.

– Мне уже девятнадцать, Эдвин, – фыркнул Кевин, скрестив руки на груди. – Ты мне не отец. Ты даже не настоящий дядя. Так с какой стати ты решаешь, где и с кем мне проводить вечер пятницы?

Эдвин медленно выпрямился. Его взгляд — тяжелый, обжигающий, изучающий — медленно скользнул по фигуре Кевина, задерживаясь на открытых ключицах, на тонкой талии, на вызывающе вздернутом подбородке. Черная татуировка на его шее словно ожила, когда мышцы напряглись.

– С той стати, мальчик, что пока ты живешь под моей крышей, я отвечаю за то, чтобы ты не вляпался в неприятности, – шагнул вперед Эдвин. Шаг был мягким, почти бесшумным, но от него повеяло скрытой угрозой. – И если я говорю, что ты сидишь дома, значит, ты снимешь эту чертову тряпку, назовешь доставку пиццы и сядешь за учебу. Вопросы есть?

Внутри Кевина что-то оборвалось. Месяцы скрытых взглядов, случайных прикосновений, бессонных ночей, когда он прислушивался к шагам Эдвина за стеной, сжались в одну тугую пружину. Он устал от этой снисходительной маски опекуна. Устал делать вид, что не замечает, как сам Эдвин задерживает дыхание, когда они сталкиваются в узком коридоре.

Кевин спрыгнул с дивана, сокращая расстояние между ними. Он запрокинул голову, глядя прямо в насмешливые, темные глаза мужчины, и на его губах расцвела дерзкая, отчаянная улыбка.

– Конечно, никаких вопросов. Как скажешь... папочка.

Слово сорвалось с губ легко, ядовито, с неприкрытой провокацией. Кевин нарочно растянул гласные, вложив в это обращение всю ту двусмысленность, от которой у приличных людей сводит скулы.

Время замерло.

Кевин ожидал вспышки гнева, но реакция оказалась куда страшнее. Эдвин застыл на месте. Зрачки его расширились настолько, что радужка превратилась в два бездонных колодца. Челюсти сжались так сильно, что на скулах заходили желваки, а пасть дракона на шее дернулась от судорожного вздоха.

В воздухе повисло тяжелое, давящее электричество. У Кевина пересохло в горле. Смелость, толкнувшая его на этот шаг, мгновенно испарилась, уступив место первобытному страху — и сладкому, тягучему предвкушению.

– Что ты сказал? – переспросил Эдвин. Голос мужчины изменился: исчезла напускная строгость, остался лишь вибрирующий, хриплый рокот, от которого у Кевина подкосились колени.

– Я... – Кевин отступил на полшага назад, но за спиной оказался только край стола. – Я просто пошутил. Ты же любишь командовать...

Он не успел договорить.

Эдвин преодолел разделяющее их расстояние за долю секунды. Большая, горячая ладонь сомкнулась на горле Кевина — не перекрывая дыхание, но фиксируя намертво, прижимая лопатками к деревянной панели. Вторая рука мужчины уперлась в столешницу рядом с бедром парня, отрезая все пути к отступлению. От Эдвина пахло дорогим парфюмом, табаком и чистым, раскаленным мужским жаром.

– Пошутил? – прошептал Эдвин прямо в губы Кевину. Его темные глаза горели недобрым, хищным огнем. – Ты хоть понимаешь, щенок, во что ты только что вляпался?

Сердце Кевина колотилось о ребра, как пойманная птица. Он чувствовал жесткие мозоли на пальцах Эдвина, держащих его за горло, чувствовал тяжелое, прерывистое дыхание, обжигавшее кожу.

– Понимаю, – выдохнул Кевин, и его голос предательски дрогнул, но взгляд он не отвел. – А ты понимаешь, Эдвин? Или так и будешь притворяться моим святым опекуном?

Эдвин издал глухой, горловой звук, похожий на стон раненого зверя.

– Черт бы тебя побрал... – прорычал он. – Я держался целый год. Чертов целый год я пытался быть правильным.

И прежде чем Кевин успел осознать смысл этих слов, губы Эдвина врезались в его губы.

Это не было похоже на нежный первый поцелуй. Это было крушение плотины, стихийное бедствие. Эдвин целовал его жадно, грубо, с накопившимся отчаянием и яростью, властно сминая податливые губы, заставляя приоткрыть рот. Его язык ворвался внутрь, заявляя права, исследуя, подчиняя.

Кевин всхлипнул в поцелуй, и этот звук стал катализатором. Пальцы парня сами собой вплелись в густые, жесткие волосы мужчины, притягивая его ближе, если это вообще было возможно. Страх испарился, остался только ослепляющий, сводящий с ума восторг: взаимно. Боже, это было взаимно все это чертово время.

Эдвин оторвался от его рта, оставляя влажные, искусанные губы, и опустился ниже. Его зубы прихватили чувствительную кожу на шее Кевина, вырывая у парня сдавленный стон, а пальцы с силой впились в бедра, приподнимая и усаживая прямо на край столешницы.

– Повтори, – прошептал Эдвин, обжигая поцелуями линию челюсти, спускаясь к пульсирующей жилке. – Повтори то, что ты сказал.

Кевин судорожно выгнулся навстречу его рукам. Рубашка из полупрозрачной ткани с легким треском разошлась под нетерпеливыми пальцами мужчины, обнажая бледную, гладкую кожу.

– Папочка... – всхлипнул Кевин, на этот раз без капли насмешки. Это звучало как мольба, как безоговорочная капитуляция. – Пожалуйста...

Эдвин замер на мгновение, тяжело дыша. Его глаза потемнели до состояния грозового неба.

– Ты сам напросился, Кевин. Теперь не жалуйся.

Мужчина подхватил его под бедра, легко поднимая в воздух. Кевин инстинктивно обвил ногами его талию, цепляясь за широкие плечи, чувствуя под пальцами стальные мышцы и жар, исходивший от чужого тела. Эдвин понес его в спальню, не прерывая жадных, собственнических поцелуев.

Комната утопала в полумраке. Эдвин бросил Кевина на широкую кровать и навис сверху, срывая с себя футболку одним резким движением. В тусклом свете уличных фонарей татуировка дракона казалась живой: чернильные крылья расправлялись на широкой груди, хвост обвивал торс, а пасть на шее словно скалилась в торжествующей усмешке.

– Ты сводил меня с ума, – говорил Эдвин низким, надтреснутым голосом, стягивая с Кевина остатки одежды. – Каждым своим взглядом. Каждым коротким вздохом, когда я проходил мимо. Ты думал, я слепой? Думал, я не видел, как ты смотрел на меня на кухне, у бассейна, везде?

– Я думал, ты меня презираешь, – признался Кевин, дрожа от прохладного воздуха и нестерпимого жара, исходившего от нависшего над ним тела. Он лежал полностью обнаженный, беззащитный перед этим сильным, доминирующим мужчиной. – Ты всегда был таким холодным...

– Потому что если бы я дал слабину хоть на секунду, это случилось бы еще полгода назад, – Эдвин провел ладонью по животу Кевина, заставляя того судорожно втянуть воздух. – Я внушал себе, что должен беречь тебя. Что я старше, что я обязан держать границы. Но ты сам стер их сегодня, Кевин.

– И я не жалею, – прошептал парень, смело глядя в глаза мужчины. – Ни капли не жалею.

Эдвин наклонился и поцеловал его снова — на этот раз медленно, глубоко, с пугающей нежностью, которая контрастировала с его хищным видом.

Эта ночь превратилась в нескончаемый вихрь ощущений. Эдвин был неумолим. Он брал свое неторопливо, методично, заставляя Кевина расплачиваться за каждое брошенное слово. Его сильные руки направляли, удерживали, ласкали с такой уверенностью, будто он знал тело парня лучше, чем свое собственное.

Каждое движение Эдвина отдавалось в теле Кевина сладкой, изнуряющей болью и запредельным наслаждением. Простыни сбились в ком, воздух в комнате накалился до предела. Кевин терял рассудок, царапая сильную спину мужчины, сжимая в пальцах его плечи и раз за разом повторяя имя, смешивая его с запретным, сводящим с ума обращением.

– Эдвин... господи, Эдвин... папочка, я больше не могу...

– Можешь, – отзывался Эдвин в самые губы, не сбавляя темпа, а лишь усиливая напор. В его голосе звучала темная, пьянящая гордость. – Ты выдержишь все, что я захочу тебе дать. Потому что ты мой. Слышишь меня? Только мой.

– Твой, – слепо соглашался Кевин, задыхаясь, утопая в волнах экстаза, которые накрывали его одна за другой.

Когда рассвет начал робко пробиваться сквозь жалюзи, окрашивая комнату в серые и лиловые тона, буря наконец утихла.

Кевин лежал на груди Эдвина, слушая его размеренное, сильное сердцебиение. Все тело приятно ныло, мышцы были расслаблены до состояния желе, а в душе царил невероятный, абсолютный покой, которого он не испытывал уже очень давно.

Кончиками пальцев Кевин медленно обводил контуры дракона на шее мужчины. Чернила казались теплыми под подушечками пальцев.

Эдвин лениво перебирал влажные пряди волос Кевина, изредка касаясь губами его макушки. Вся его напускная жесткость растворилась, оставив лишь спокойную, защищающую силу.

– И что теперь? – тихо спросил Кевин, нарушая благоговейную тишину утра. Он боялся этого вопроса, но не задать его не мог. – Что будет дальше? Ты утром снова вспомнишь, что ты мой «дядя»?

Рука Эдвина в волосах замерла. Он слегка приподнял подбородок Кевина двумя пальцами, заставляя парня посмотреть ему в глаза. В темном взгляде не было ни тени сомнения, ни капли сожаления.

– К черту дядю, Кевин, – спокойно и твердо произнес Эдвин. – Это слово больше не существует в этом доме. Ты остаешься со мной. Не как родственник, за которым нужно присматривать, а как мой парень. Если ты, конечно, сам этого хочешь.

Сердце Кевина пропустило удар, а затем забилось с новой силой — радостно, свободно. Он уткнулся лицом в изгиб шеи Эдвина, прямо туда, где чешуйчатый хвост дракона переходил в шею, и тихо рассмеялся, ощущая кожей тепло мужчины.

– Хочу. Больше всего на свете.

Эдвин усмехнулся — той самой низменно-харизматичной усмешкой, от которой у Кевина всегда слабели колени, — и крепче прижал парня к себе.

– Вот и отлично. Но учти... – пальцы Эдвина собственнически сжались на бедре Кевина под одеялом. – Если ты еще хоть раз назовешь меня так на людях, мы вернемся домой немедленно. И эта ночь покажется тебе легкой разминкой.

Кевин приподнялся на локте, глядя на мужчину сверху вниз, и в его глазах снова вспыхнули знакомые дерзкие искры.

– Ты обещаешь... папочка?

Эдвин тяжело выдохнул, но в его глазах вспыхнуло то же пламя, что и несколько часов назад. Он перевернул Кевина на спину одним плавным, сильным движением, нависая сверху и накрывая его губы собственническим поцелуем.

– Ты неисправим, – прошептал он в поцелуй. – И именно поэтому ты от меня больше никуда не уйдешь.