.

Балтимор пах мокрым асфальтом, дешёвым табаком и застарелой гарью. Этот запах въедался в шерстяные рукава пальто, застревал под ногтями и горчил на языке, словно кто-то растолок таблетку аспирина прямо в глотке.

Эндрю стоял, прислонившись затылком к холодной кафельной стене полицейского участка. Люминесцентная лампа над головой гудела монотонно, тошнотворно, вибрируя на одной ноте, от которой за глазницами начинала пульсировать тупая боль. Его мир сжался до этой точки: гул лампы, холод под затылком и тяжесть повязок на запястьях, скрывавших ножи. Ножи, которые оказались абсолютно бесполезны.

В нескольких метрах от него Элисон срывала голос. Она кричала так, будто воздух в помещении принадлежал только ей, с яростной, ломающейся истерикой человека, чей идеальный хрупкий мир разбился вдребезги. Она только что потеряла Сета, едва оправилась, а теперь комната снова рушилась. Её пальцы впивались в лацканы пиджака какого-то клерка, дорогой лак на ногтях пошел трещинами, тушь размазалась по щекам чёрными реками.

– Вы не можете просто запереть двери! – кричала она, задыхаясь. – Слышите вы, тупые ублюдки?! Вы не имеете права! Мы его команда! Мы имеем право увидеть его! Отдайте нам его!

Клерк что-то бубнил про федеральную юрисдикцию, про протоколы опознания, про улики особой важности. Его лицо было серым и равнодушным, лицом человека, который видит чужие трупы по расписанию с девяти до пяти.

Рядом метался Кевин. Он был похож на призрака: кожа зеленоватая, глаза расширены от первобытного, животного ужаса. Дэй вцепился в рукав офицера полиции, жестикулируя уцелевшей левой рукой, и его голос срывался на свистящий шёпот:

– Это были люди Натана. Вы понимаете, кто такой Натан Веснински? Если он добрался до него, то следующий... вы должны вызвать агентов Бёрнингема, немедленно, Нил не мог просто... он не мог там остаться один...

Полицейский стряхивал пальцы Кевина, как назойливых насекомых, угрожая задержанием за препятствование следствию.

Все двигались, кричали, шумели. Все пытались доказать, что они живы, через этот оглушительный хаос.

Эндрю не двигался.

Он ушёл в себя так глубоко, что звуки долетали до него сквозь толщу мутной воды. Глаза оставались широко открытыми, светло-карие, почти золотистые в искусственном свете, но в них не отражалось ничего. Пустота. Выжженное поле, покрытое толстым слоем бетона.

Он ненавидел Джостена с той самой секунды, когда этот тощий, нескладный придурок с фальшивой улыбкой и слишком настороженными глазами переступил порог корта в Милпорте. Нил был ходячей аномалией. Он врал каждым движением, каждым вздохом, каждым фальшивым именем в поддельных документах. Эндрю ненавидел ложь больше всего на свете, потому что ложь требовала усилий, чтобы раскопать правду. А копаться в чужой грязи ему претило.

С первого дня Эндрю вцепился в него, как цепной пес. Он преследовал его, толкал к трибунам, подставлял клюшку под ноги на тренировках, выдыхал едкий дым «Лаки Страйк» прямо ему в лицо в Башне лис. Он хотел сломать этот картонный фасад. Хотел заставить Нила сорваться, сбежать, раствориться, показать свою трусливую крысиную натуру.

Но Джостен не сбегал. Этот чертов мученик с глазами загнанного оленя делал нечто куда более невыносимое: он пытался подружиться.

Эндрю помнил каждую нелепую, раздражающую попытку.

Помнил, как Нил неуклюже протягивал ему пачку сигарет на крыше, садясь на безопасном расстоянии, но упорно не уходя.

– Я не хочу быть твоим врагом, Эндрю, – сказал тогда Нил своим глухим, неровным голосом. Ветер трепал его отросшие крашеные волосы, и он выглядел до смешного хрупким на краю пропасти.

– Ты ничто, Джостен, – ответил тогда Эндрю, крутя в пальцах нож и глядя на него с ледяной насмешкой. – Ты мираж. Картинка в дешевом журнале. Я моргну – и тебя не станет. Не пытайся строить из себя человека.

– Я человек, – упрямо возразил Нил. – И я просто хочу играть. С тобой. Со всеми вами.

– Твои желания имеют ценность ровно ноль процентов.

Эндрю прогнал его тогда. И прогонял снова, раз за разом, ощетиниваясь ядом, угрозами, лезвиями. Он внушал себе это каждую ночь, когда бессонница царапала виски: Нил – враг. Нил – угроза семье. Нил – лжец, который принесет за собой только пепел. Между ними не может быть ничего, кроме холодной войны, кроме взаимного недоверия и ожидания удара в спину.

И сам, методично, с безжалостной педантичностью палача, заставлял себя в это верить.

А потом что-то пошло не так.

Эндрю не заметил, в какой именно момент ненависть мутировала, превращаясь во что-то чудовищное, неизлечимое и темное. Возможно, в тот вечер, когда он увидел шрамы на теле Нила – эту чудовищную карту боли, вырезанную чужими ножами. Возможно, когда Нил посмотрел на него без страха, прямо в глаза, принимая его монструозность как данность, не пытаясь спасти или исправить.

Это не было любовью, о которой писали в дурацких книгах Элисон. Любовь была слишком мягким, слюнявым словом для того ада, что вырос внутри Эндрю. Это было что-то большее. Первобытная, собственническая, яростная привязка, от которой зубы крошились в порошок. Эндрю хотел держать его за горло – и одновременно убить любого, кто посмеет хотя бы взглянуть на Нила криво. Он хотел ненавидеть его до конца дней, но эта ненависть стала его воздухом.

А Нил так ничего и не понял. Слепой, глупый кролик. Он продолжал верить, что Эндрю просто презирает его. Он так и уехал в этот проклятый Балтимор, думая, что спасает команду, спасает Лисов от гнева своего отца. Думая, что между ними осталась только неприязнь.

И теперь Балтимор забрал его.

– Эндрю.

Тихий, спокойный голос прорезал шум.

Перед ним стояла Рене. Она подошла бесшумно, как делала всегда. Её губы были плотно сжаты в тонкую белую линию, маленькие ладони спрятаны в карманах пальто. В её пастельно-радужных волосах запутались капли дождя. Она смотрела на Эндрю – не с жалостью, нет, она знала, что за жалость он вспорет ей горло, – но с глубокой, неизбывной скорбью.

Она знала. Из всех них только Рене, умевшая распознавать тьму в чужих душах, догадывалась, какую войну Эндрю вел сам с собой.

– Они закончили первичный осмотр подвала, – тихо произнесла она. Слова падали тяжело, как камни в пустой колодец. – Там работал Мясник. ФБР не разрешит нам войти. Кевин требует тело, но эксперты говорят... там почти нечего забирать, Эндрю. Они опечатают всё до суда над сообщниками.

Где-то сбоку Элисон упала на колени прямо на грязный линолеум, закрывая лицо руками, и её рыдания переросли в глухой, нечеловеческий вой. Дэн пыталась поднять её, сама глотая слезы. Мэтт бил кулаком в стену, оставляя кровавые следы на побелке.

Им даже не давали попрощаться. Не давали взглянуть на него в последний раз. Никаких похорон, никаких могил с выгравированным фальшивым именем. Просто мешок для улик с надписью «Неопознанный мужской труп, предположительно Натаниэль Веснински».

Рене сделала полшага вперед. Её глаза блестели от непролитых слез, но голос оставался ровным, почти умоляющим:

– Эндрю, ну сделай что-нибудь! Ради Нила. Ты сам же понимаешь, что Нил не хотел, чтобы между вами была вражда.

Воздух в коридоре сгустился, превращаясь в свинец.

Эндрю медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по заплаканному лицу Рене, по бьющейся в истерике Элисон, по Кевину, которого трясло мелкой дрожью. Все они чего-то ждали от него. Чуда? Вспышки ярости? Угрозы федералам? Они думали, что он – ключ, что его агрессия способна продавить законы, стены и смерть.

Они думали, что всё ещё можно исправить. Что можно переписать финал этой пьесы, если очень громко кричать.

Они были такими идиотами.

– Нил мёртв, – произнес Эндрю.

Его голос прозвучал абсолютно плоско. В нем не было ни капли скорби, ни надрыва, ни злости. Это была простая констатация факта. Закон всемирного тяготения. Два плюс два равно четыре. Вода мокрая. Нил мёртв.

Рене замерла. Её брови дрогнули, и в глазах мелькнула острая, колющая боль за него:

– Эндрю...

– Замолчи, Рене, – так же монотонно оборвал он. – Перестань открывать рот. Перестань надеяться на то, чего нет.

Он оттолкнулся от кафельной стены. Тело слушалось плохо, мышцы одеревенели, словно он простоял на морозе несколько суток подряд, но походка оставалась твердой. Эндрю не смотрел ни на Кевина, который застыл с открытым ртом, глядя на него полными ужаса глазами, ни на Элисон, чьи всхлипы эхом разносились по коридору.

Он просто пошел к выходу.

– Куда ты?! – крикнул ему в спину Мэтт охрипшим голосом. – Эндрю, стой! Нам нужно держаться вместе! Ваймак скоро приедет, он сказал...

Стеклянные автоматические двери участка разъехались в стороны, впуская в душное помещение сырой, ледяной порыв балтиморского ветра. Эндрю шагнул в ночь, и двери за ним захлопнулись, отсекая все крики, слезы и бесполезные человеческие страдания.

На улице шел дождь. Мелкий, секущий, превращающий город в размытое серое пятно.

Эндрю спустился по бетонным ступеням и остановился у перил. Пальцы машинально потянулись к карману пальто, извлекая помятую пачку сигарет. Зажигалка щелкнула раз, второй, третий. Колесико скользило под мокрым большим пальцем, высекая лишь крошечные искры, которые тут же гасли во тьме.

– Черт, – тихо сказал он в пустоту.

На четвертый раз огонек вспыхнул. Эндрю глубоко затянулся, наполняя легкие горячим, едким ядом. Табачный дым обжег горло, но этот ожог показался ему благословением – хоть какое-то доказательство того, что его собственные нервные окончания еще способны реагировать на боль.

Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Идеальный контроль. Всегда идеальный, выверенный до миллиметра контроль над каждой проклятой мышцей.

«Ты сам же понимаешь, что Нил не хотел, чтобы между вами была вражда».

Слова Рене звенели в ушах, как издевательство.

Конечно, Нил не хотел. Нил хотел, чтобы его оставили в покое. Нил хотел команду. Нил хотел безопасный угол, где его не достанут призраки прошлого. Нил хотел протянуть Эндрю руку, дурацкую, доверчивую руку, на которой не было ничего, кроме мозолей от клюшки и следов от пуль.

А Эндрю ударил по этой руке. Бил снова и снова, до самого конца.

Потому что если бы он позволил себе опустить оружие... если бы он хоть на секунду признал, что этот лживый, самоотверженный идиот стал для него центром вселенной... он бы потерял контроль. Эндрю Миньярд не строил иллюзий, он не умел любить, он умел только держать оборону. Он убедил себя, что ненавидит Нила, потому что признать правду было смертельно опасно.

А теперь опасность миновала.

Больше не нужно было держать оборону. Не от кого было защищаться. Нил решил эту проблему с присущей ему бескомпромиссностью: он просто позволил выпотрошить себя в каком-то грязном подвале на окраине города.

Пепел с кончика сигареты упал на мокрый асфальт и тут же растворился в мутной луже.

Цвет пепла был серым, но Эндрю перед глазами неотступно виделся рыжий. Медный оттенок волос, которые Нил перестал красить в последние недели. Глаза цвета льда, которые смотрели с вызовом даже тогда, когда нож Эндрю упирался ему в подбородок.

– Ты обещал, что не сбежишь, – прошептал Эндрю в темноту дождя. Голос наконец дал трещину, едва заметную, глухую, как хруст сухой ветки под тяжелым сапогом. – Ты обещал, чертов ты мученик.

Ответа не последовало. Только шум проезжающих по мокрому шоссе машин и монотонный стук капель по козырьку полицейского участка.

Эндрю докурил сигарету до самого фильтра, чувствуя, как жар подбирается к подушечкам пальцев. Он не отпустил окурок, пока боль от ожога не стала острой и нестерпимой.

Ему не дали его тело. Ему не дали могилы, куда можно было бы прийти и плюнуть на плиту в знак своей вечной, выдуманной ненависти. У него не осталось ничего, кроме этого ожога на коже и пустоты внутри, разросшейся до масштабов черной дыры.

Эндрю разжал пальцы. Окурок с шипением погас в воде.

Он развернулся и медленно пошел прочь от участка, растворяясь в балтиморском тумане, зная, что война наконец закончилась.

И что он проиграл её в тот самый миг, когда впервые решил, что сможет пережить смерть своего врага.