.

Пальметто встретил Нила удушливой влажностью, запахом свежескошенной травы и ощущением постоянного, непрекращающегося прицела между лопаток. Впрочем, к прицелам Нил привык с малых лет. К чему он оказался не готов, так это к тому, что человеком, держащим палец на спусковом крючке, окажется собственный вратарь.

Эндрю Миньярд не просто невзлюбил его. Он превратил само присутствие Нила в кампусе в изощренную форму допроса.

Каждый день начинался одинаково. Утренняя тренировка, скрип подошв по гладкому деревянному настилу «Лисьей норы», тяжелое дыхание, отдающееся в висках, и этот взгляд. Золотисто-карий, мутный от лекарств или пугающе острый в часы затишья, но неизменно полный глухого, скрежещущего бешенства. Для Эндрю Нил Джостен был ошибкой в расчетах, ядовитым сорняком, проросшим на его тщательно охраняемой территории.

Поначалу Нил пытался это исправить. Ему не нужны были друзья, но ему отчаянно требовался покой. В первую же неделю, наивно полагая, что с психованным блондином можно договориться на берегу, Нил попытался заговорить. Он поймал Эндрю в коридоре общежития, когда тот крутил на пальце ключи от Мазерати, и протянул ему банку газировки, купленную в автомате.

– Мы играем за одну команду, Миньярд, – сказал тогда Нил, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я не ищу с тобой войны.

Эндрю даже не взглянул на банку. Он подошел вплотную, так близко, что Нил почувствовал запах ментоловых сигарет и химической сладости таблеток, а затем кончик блеснувшего из рукава лезвия уперся Нилу прямо под подбородок, заставив запрокинуть голову.

– Ты пахнешь ложью, кролик, – прошептал Эндрю, и его губы растянулись в жуткой, бессмысленной улыбке, от которой внутри все холодело. – Каждое твое движение, каждый вздох – фальшивка. Ты дергаешься от звука собственных шагов и думаешь, что если нацепишь лисий свитер, то сойдешь за своего? Не подходи ко мне. Держись на расстоянии вытянутой руки, иначе я отрежу тебе язык, чтобы ты не загрязнял здешний воздух своими сказками.

После этого Нил перестал пытаться. Попытка наладить контакт разбилась о ледяную ненависть, которую невозможно было растопить ни здравым смыслом, ни уступками. Эндрю ненавидел его до белых костяшек на сжатых кулаках, до желваков, ходивших под бледной кожей каждый раз, когда Нил открывал рот. И Нил ответил ему взаимностью. Теперь между ними стояла глухая, ощетинившаяся стена, готовая рухнуть в любую секунду и погрести под собой обоих.

Октябрь принес с собой холодные дожди. Тренировки стали жестче; Ваймак гонял их до седьмого пота, готовя к осенним играм. Нил буквально жил на корте, оставаясь после свистка, чтобы довести свои удары до идеала. Он бегал до тех пор, пока легкие не начинали гореть, словно набитые битым стеклом. Бег был единственным способом заглушить паранойю, единственным доказательством того, что он все еще жив, что отец и его псы еще не настигли его.

Эндрю обычно уходил одним из первых, но в тот вечер он остался.

Сидя на ограждении корта, он лениво болтал ногами, прислонившись спиной к пластиковой перегородке, и курил, игнорируя все существующие правила безопасности. Нил отрабатывал броски в пустые ворота. Он игнорировал присутствие Миньярда так долго, как мог, но с каждым глухим ударом мяча о плексиглас напряжение в воздухе становилось все плотнее, оседая на коже липкой пленкой.

Мяч в очередной раз врезался в сетку. Нил остановился, согнувшись пополам и уперев ладони в колени. По лицу градом катил пот, майка прилипла к спине.

– Ты тратишь кислород, Джостен, – раздался с трибуны ленивый, растягивающий слова голос. – Зачем так усердствовать ради спорта, в котором ты все равно сдохнешь?

Нил выпрямился, стягивая с головы шлем. Волосы растрепались, липли ко лбу. Он повернулся к Эндрю, с трудом сдерживая раздражение.

– Если тебе не нравится смотреть, дверь не заперта, – огрызнулся Нил.

Эндрю спрыгнул с ограждения. Приземление вышло бесшумным, словно у дикой кошки. Он медленно подошел к выходу с корта, зажав сигарету в углу рта, и заблокировал собой проход.

– О, я обожаю смотреть, – протянул он, щурясь от дыма. – Особенно на то, как дешевые фокусники выбиваются из сил. Скажи мне, Нил, откуда у парня с фальшивой биографией шрам на плече, похожий на след от пули? В Милпорте бандиты стреляют в школьников прямо на уроках геометрии?

Нил замер. В груди привычно сжалась ледяная пружина. Он дернул ворот джерси, инстинктивно пытаясь прикрыть ключицу, но тут же понял, что выдал себя.

– Тебя это не касается, – бросил Нил, пытаясь обойти его.

Эндрю не сдвинулся ни на дюйм. Он вскинул руку, перехватывая Нила за плечо. Хватка была железной, жесткой, сквозь тонкую ткань спортивной формы пальцы впились почти до синяков. Нил дернулся, готовый ударить, вывернуться, как учила мать, но Эндрю лишь подался вперед, сокращая дистанцию до опасного минимума.

– Все, что угрожает моей сделке с Кевином, касается меня, – прошипел Эндрю прямо в лицо Нилу. В его глазах полыхнуло то самое бешенство, чистое, беспримесное, от которого у любого нормального человека перехватило бы дыхание. – Ты притащил сюда хвост. Я вижу это по твоим бегающим крысиным глазкам. Ты ждешь удара каждую чертову секунду. Кто ты такой?

– Я нападающий «Лисов», – процедил Нил сквозь зубы. – А ты гребаный психопат. Пусти меня.

– Нападающий, – насмешливо повторил Эндрю. Его пальцы на мгновение сжались еще сильнее, прежде чем он резко, с отвращением оттолкнул Нила от себя. – Жалкий лжец. Знаешь, что я сделаю, когда узнаю правду? Я лично сломаю тебе ноги и вышвырну за пределы штата.

– Попробуй, – выдохнул Нил, глядя на него с чистой, незамутненной злостью. – Только сначала поймай.

Эндрю не ответил. Он лишь сплюнул окурок под ноги, затушил его носком тяжелого ботинка и молча вышел из корта, оставив Нила одного в гулкой тишине спортивного комплекса.

---

Эндрю стоял под ледяными струями душа в своей комнате и пытался смыть с себя этот вечер. Вода обжигала холодом, но внутри, под ребрами, все равно тлел душный, вязкий пожар.

Он ненавидел Джостена. Ненависть была логичной, выверенной, понятной. Эндрю не любил загадки, которые отказывались разгадываться. Он ненавидел переменные, которые нельзя было просчитать. Нил Джостен был именно такой переменной: тощий, ободранный мальчишка с глазами затравленного волка, который упрямо отказывался подчиняться законам самосохранения. Любой другой на его месте уже давно сбежал бы от угроз Эндрю. Но этот чертов мученик возвращался снова и снова, стискивал зубы, огрызался и смотрел в ответ с таким неистовым упрямством, что у Эндрю сводило челюсти.

«Он просто подозрительный мусор», – твердил себе Эндрю, выключая воду и натягивая черную толстовку.

Но в глубине сознания, в той темной и страшной его части, куда не проникали даже таблетки, шевелилось нечто иное.

Эндрю помнил каждую деталь. Он ненавидел себя за то, что помнил. Он помнил, как пахнет кожа Нила после двух часов бега – солью, металлом и чистым адреналином. Он помнил, как дрогнули ресницы Нила, когда лезвие коснулось его шеи в первый день – ни тени мольбы, только холодная готовность к смерти. Он помнил, как под пальцами перекатывались тугие мышцы его плеча, когда он схватил его сегодня на корте.

Это не имело никакого смысла. Эндрю никогда никого не хотел касаться. Физический контакт для него всегда был угрозой, грязью, чужой наглой попыткой вторгнуться в его пространство. Но к Нилу он тянулся сам – чтобы толкнуть, прижать к стене, положить нож на сонную артерию. Он оправдывал это слежкой. Оправдывал защитой Кевина.

Но кого он пытался обмануть?

Эндрю подошел к зеркалу, вытирая мокрые волосы полотенцем. В отражении на него смотрел парень с мертвыми глазами, внутри которого прямо сейчас разворачивалась катастрофа.

Это не было ненавистью. Ярость осталась, да – но она мутировала. Она превратилась в болезненную, жадную одержимость. Эндрю ловил себя на том, что на лекциях не слушает преподавателей, а чертит на полях тетради траектории бросков Джостена. Он знал точное расписание Нила лучше, чем свое собственное. Он ненавидел, когда Ники шутил с Нилом, и его пальцы непроизвольно нащупывали повязки на предплечьях, едва Кевин подходил к новичку слишком близко.

Это было смешно. Это было отвратительно.

Эндрю Миньярд не умел любить. Он не верил в любовь, считая ее дешевой сентиментальной ловушкой для идиотов. Но то, что пульсировало в его висках каждый раз, когда Нил появлялся в поле зрения, было куда опаснее и разрушительнее любого светлого чувства. Это было темное, тяжелое, собственническое пламя. Желание не просто узнать секреты Нила, а выжечь их каленым железом, забрав себе каждую его рану, каждый шрам, каждую ложь. Сделать так, чтобы этот мальчик бежал не от своего прошлого, а к нему. Только к нему.

– Идиот, – прошептал Эндрю собственному отражению, и в голосе его прозвучала неприкрытая горечь.

Он влюбился в собственную проблему. В своего врага. В человека, который искренне, всем сердцем считал его чудовищем и ждал от него лишь удара ножом в спину.

---

Ближе к полуночи дождь превратился в мелкую, противную морось. Воздух на крыше Башни Лисов был промозглым и сырым.

Нил сидел на краю парапета, свесив ноги в пустоту. Он натянул капюшон старой толстовки, прячась от ветра, и смотрел на далекие огни трассы. Мысли текли вяло, спутанно. Пальметто должен был стать временной остановкой, перевалочным пунктом перед очередным побегом, но корни пускались слишком быстро. Команда, корт, Ваймак... И этот невыносимый карлик с повязками на руках.

Нил искренне не понимал, что он сделал Миньярду. Он перебирал в памяти их редкие диалоги, пытаясь найти причину такой слепой, яростной враждебности. Неужели только то, что он скрывает прошлое? Но здесь у каждого был свой скелет в шкафу. Почему же именно Нил стал для Эндрю мишенью номер один?

Сзади скрипнула тяжелая железная дверь. Нил не обернулся – по звуку шагов, тяжелых и нарочито неспешных, он и так знал, кто пришел. Тело мгновенно напряглось, плечи одеревенели.

– Пришел сбросить меня вниз? – спросил Нил в пустоту ночи, не поворачивая головы. – Тут высоко. Уборщикам придется долго отмывать асфальт.

– Слишком много шума, – отозвался Эндрю из темноты. – И Ваймак заставит меня оплачивать химчистку твоего праха. Это экономически невыгодно.

Послышался щелчок зажигалки. Яркий язычок пламени на секунду осветил резкие черты лица Эндрю, тени под глазами и плотно сжатые губы. Он подошел к краю и сел рядом – не вплотную, оставив между ними расстояние в добрых два фута, но для Нила это все равно было слишком близко.

Эндрю сделал глубокую затяжку. Дым потянуло ветром в сторону Нила, горький, смолистый, привычный.

Несколько минут они сидели в полной тишине. Только шелест шин внизу и мерный шум падающих капель. Нил чувствовал, как от Эндрю исходит едва уловимый жар, контрастирующий с ледяным воздухом.

– Почему ты меня так ненавидишь? – наконец тихо спросил Нил, устав от этой бесконечной немой войны. – Я ведь пытался по-нормальному, Миньярд. Я не трогаю твою семью. Я делаю свою работу на корте. Чего тебе еще надо?

Эндрю медленно повернул голову. В полумраке его глаза казались абсолютно черными, без единого проблеска золота. Он смотрел на профиль Нила – на мокрые от дождя темные пряди, выбившиеся из-под капюшона, на поджатые губы, на напряженную шею.

«Ненавижу», – эхом отозвалось в голове Эндрю.

Какая нелепая, спасительная иллюзия. Нил сидел здесь, уверенный в том, что делит крышу со своим палачом. Он ждал жестокости, насмешки, очередного удара лезвием. Он был готов защищаться от ненависти.

Но он был совершенно, абсолютно беззащитен перед тем, что на самом деле сжимало горло Эндрю стальной хваткой.

– Ты думаешь, мир крутится вокруг тебя, Джостен, – бесцветным голосом произнес Эндрю, стряхивая пепел в бездну. – Ты думаешь, что заслуживаешь такой роскоши, как моя ненависть? Слишком много чести для бродяги без имени.

– Тогда оставь меня в покое, – Нил впервые за вечер повернулся к нему лицом. Их взгляды скрестились. В синих глазах Нила плескалась глухая усталость пополам с застарелой настороженностью. – Перестань ходить за мной, как тень. Перестань буравить меня взглядом.

Эндрю медленно вынул вторую сигарету из пачки, чиркнул зажигалкой, прикурил и, не говоря ни слова, протянул ее Нилу.

Нил замер. Он посмотрел на тлеющий оранжевый огонек, затем на руку Эндрю – бледную, в черной повязке, скрывающей ножи, – и снова на его лицо. Это было настолько нетипично, настолько не вязалось с образом взбесившегося сторожевого пса, что Нил растерялся.

– Отравить решил? – с подозрением спросил он, но руку все же протянул.

– Если бы я хотел тебя отравить, ты бы уже плевался пеной на ковре в раздевалке, – парировал Эндрю.

Их пальцы соприкоснулись, когда Нил забирал сигарету.

Всего на долю секунды. Кожа к коже.

Нила будто ударило слабым электрическим током – чужое тепло обожгло озябшие пальцы, и он инстинктивно отдернул руку, едва не уронив сигарету. Он посмотрел на Эндрю с внезапной тревогой, не понимая странной реакции собственного тела.

А Эндрю... Эндрю даже не моргнул. Но внутри него плотина треснула окончательно.

Это короткое касание отозвалось глухим ударом где-то под ребрами, выбивая воздух. Это было за пределами ненависти. За пределами логики. За пределами того, что люди называют любовью – это было куда темнее, острее и неотвратимее, словно падение с этой самой крыши без парашюта. Нил Джостен был смертным приговором. Беглецом с фальшивым именем, за которым тянулся кровавый след, и который однажды разобьется вдребезги.

И Эндрю знал, с леденящей душу ясностью понял именно сейчас, глядя на дымящуюся сигарету в чужих пальцах: когда этот карточный домик рухнет, он не отойдет в сторону. Он встанет между Нилом и всем чертовым миром.

– Кури молча, Джостен, – тихо сказал Эндрю, отворачиваясь к ночному городу и пряча дрогнувшие пальцы в карманы толстовки. – У меня от твоего голоса раскалывается голова.

Нил покачал головой, сделал затяжку и выпустил сизый дым в дождь. Он так ничего и не понял. Он все еще думал, что сидит рядом со своим заклятым врагом, готовым перерезать ему горло при первой же ошибке.

Он даже близко не подозревал, какую чудовищную, слепую и беспощадную преданность только что подписал себе на этой мокрой бетонной крыше.