Лунная дева

Мир для Мизуки Арген всегда был беззвучным монохромным полотном.

Она не знала, каково это — обжечься о раскаленный чайник или вздрогнуть от укуса ледяного северного ветра. Когда снег опускался на ее обнаженные плечи, он просто таял, превращаясь в прозрачные капли воды, не вызывая даже мелкой дрожи. Когда в детстве она случайно рассекла ладонь о забытый в траве серп, алая струйка текла по пальцам, но внутри не отозвалось ничего — ни единого импульса, который заставил бы отдернуть руку.

Она не чувствовала холода. Не чувствовала жара. Не чувствовала боли.

Но страшнее всего было то, что пустота поселилась и глубже. Там, где у нормальных людей билось живое, трепещущее сердце, у нее словно покоился гладкий осколок серебра. Ни горьких слез обиды, ни бурного восторга, ни слепой ярости. Лишь безмятежная, мертвенная гладь горного озера под вечной луной.

Деревня, в которой она родилась, не простила ей этой инаковости. В мире, наполненном магией, чувствами и страстями, безразличный взгляд пятилетнего ребенка казался зловещим знамением. А когда вокруг нее впервые замерцало призрачное лунное сияние, когда воздух наполнился серебристой пылью, людской страх окончательно перерос в ненависть.

«Проклятая», — шептались по углам.

«Чудовище без души», — вторили старейшины.

В день ее шестнадцатилетия этот страх прорвался наружу. Толпа собралась у ветхого дома на окраине. Они кричали, их лица искажал гнев, в ее сторону летели обвинения во всех неурожаях и болезнях за последние десять лет. А затем полетели камни.

Один из них, с острым кремниевым краем, вспорол воздух и рассек ей правую щеку. Мизуки даже не моргнула. Она не закричала, не попыталась закрыться руками или броситься наутек. Она просто стояла и смотрела на односельчан своими кристально-чистыми серебряными глазами. Кровь стекала по бледной коже, пачкая воротник, но ее дыхание оставалось ровным.

Она не стала спорить. Не стала оправдываться. Мизуки лишь повернулась спиной к пылающим факелам и пошла прочь по раскисшей от дождя дороге. Тихо, без единого слова.

С тех пор прошло два года. Два года бесконечного, бесприютного скитания по королевству Фиор.

На ее правой щеке осталась тонкая полоса шрама, пересекающая скулу, — вечное напоминание о «доме». Под глазами залегли несмываемые серые тени: Мизуки спала мало и тревожно, словно боясь окончательно раствориться в пустоте собственного естества. Ее пшенично-пепельные волосы, перечеркнутые тонкими нитями серебра, спускались до середины спины, а на левой лопатке скрывался под тканью родовый герб — татуировка в виде пересеченных полумесяца и восьмиконечной звезды.

Два года она шла вперед, не зная усталости и не ища жалости. Она никогда не плакала. Ей просто было нечем плакать. И лишь изредка, глядя на свое отражение в речной глади, она кривила губы в едва заметной, горькой усмешке, думая об одном: ее истинное проклятие — это не нечувствительность тела.

Ее проклятием было одиночество. Абсолютное, стерильное, непроницаемое.

---

Все изменилось неделю назад, на извилистом горном перевале в северной части Фиора.

Мизуки наткнулась на них на закате. Это был странный караван: двадцать человек, пестрых, оборванных, с лицами, на которых жизнь оставила слишком глубокие борозды. Здесь были беглые каторжники с клеймами на запястьях, разорившиеся торговцы, бродячие актеры, чья труппа распалась от нищеты, и просто те, кого выплюнули шумные города. Общество отвергло их, заклеймило неудачниками и бродягами.

Когда Мизуки подошла к их стоянке, мужчины инстинктивно потянулись к дубинкам и ржавым ночам. Но она не сделала угрожающего жеста. Она лишь остановилась в нескольких шагах от костра, опустила капюшон серебряной безрукавки и прямо спросила, может ли она идти в их сторону — к перевалу, за которым лежал крупный торговый город.

Они не прогнали ее.

Это стало для Мизуки почти откровением. Нет, они не бросились обнимать ее и не назвали своей сестрой. Они косились с неприкрытым подозрением, опасливо поглядывая на ее необычные серебряные глаза, на фамильный кинжал в ножнах на правом бедре и на два стальных браслета на запястье. Они шептались за ее спиной, гадая, кто она такая — наемница, дезертир или беглая аристократка.

Но они делились с ней похлебкой из сушеного мяса и разрешали сидеть возле их костров. А большего Мизуки никогда и не требовалось.

Она знала простое правило: людям тяжело рядом с ней. Ее спокойствие казалось высокомерием, ее мягкая, но пугающе прямолинейная манера говорить сбивала с толку, а немигающий взгляд кристальных глаз вызывал мороз по коже. Поэтому она держалась на почтительном расстоянии, выполняя свою долю работы — рубила сухие ветви, не чувствуя, как мозоли стирают кожу на пальцах, и молча несла ночную стражу.

Они шли на север, надеясь успеть до первых больших снегопадов.

Но горы Хакко славились своим коварным нравом.

Буря налетела внезапно, словно хищная птица, спикировавшая из серого свинцового неба. Ветер завыл с такой силой, что сбивал с ног вьючных мулов, а снег повалил белой, непроницаемой стеной, за считанные минуты уничтожив тропу. Температура рухнула вниз. Люди вокруг Мизуки задыхались, их губы синели, а бороды покрывались ледяной коркой. Сама Мизуки видела, как ее белые перчатки без пальцев индевеют, но в ее теле не было холода — только усиливающаяся вязкость в суставах, предупреждающая о том, что биологические ткани начинают замерзать против воли хозяйки.

– Пещера! Там впереди расщелина! – перекрывая рев метели, завопил седобородый проводник, указывая на темнеющий в скале зев.

Они ввалились туда гурьбой, все двадцать человек, толкаясь, спотыкаясь и вытягивая за собой скудный скарб.

Они надеялись переждать стихию. Но как только последний из них переступил порог, своды содрогнулись.

Раздался оглушительный, утробный треск, от которого заложило уши. Снаружи, словно по чьей-то злой воле, сошла лавина, увлекая за собой тонны камня и векового льда. Вход в пещеру с грохотом запечатало колоссальной каменной плитой. Помещение погрузилось во мрак, нарушаемый лишь суматошным чирканьем кремня.

Ловушка захлопнулась.

---

Прошло около двенадцати часов. Воздух в пещере становился спертым и тяжелым, пахнущим сыростью, страхом и безысходностью.

Люди сбились в кучу вокруг крошечного костерка, который они разожгли из остатков деревянных ящиков. Пламя едва теплилось, лениво облизывая обугленные доски. Кто-то тихо молился, кто-то всхлипывал, уткнувшись лицом в колени. Двое мужчин безуспешно пытались продолбить каменный завал киркой, но лишь высекали искры и тупили металл — порода была слишком прочной, а завал тянулся наружу на добрый десяток метров.

Никто не придет.

Мизуки знала это совершенно точно. Они были бродягами, отбросами королевства. У них не было богатых родственников, которые наняли бы спасательный отряд магов, не было гильдий, обязанных вытаскивать своих членов из беды. Они были никому не нужны. Если двадцать неприкаянных душ сгинут в утробе горы Хакко, Фиор даже не заметит потери.

Мизуки сидела в отдалении, облокотившись спиной о холодную, неровную каменную стену. Она поджала ноги к груди, обхватив руками колени, затянутые в белую плотную ткань штанов с черным ремнем и тяжелой серебряной пряжкой в форме полумесяца.

Ее взгляд был устремлен на угасающие языки пламени.

Тишина внутри нее была глубже, чем мрак этой пещеры. Но странно… впервые за два года эта тишина не казалась давящей.

Она окинула взглядом этих перепуганных, чужих ей людей. Плачущую женщину с ребенком, старого вора, безучастно перебирающего четки, молодого парня, судорожно сжимающего амулет. Они не прогнали ее. Они делились с ней теплом, даже не подозревая, что она не способна его почувствовать.