Icjdj

Семь лет тишины стоили Амине сотен часов в кабинете психотерапевта, десятков исписанных дневников и бессчетного количества немых слез на молитвенном коврике. В двадцать четыре года она позволила себе утонуть в мужчине, который с первой секунды выстроил их связь на фундаменте лжи. Алил тогда казался ей воплощением силы и надежности, пока случайно оброненная фраза и чужое кольцо на пальце не разрушили иллюзию. Он был женат. Для нее, воспитанной в строгих религиозных традициях, это стало ударом, расколовшим душу надвое.

Совесть сжигала ее изнутри, но разорвать порочный круг не хватало сил. Алил был нарциссом до мозга костей — расчетливым, холодным, знающим каждую ее слабую точку. Он открыто заявлял, что между ними нет места обязательствам: только неутолимая похоть, дикая страсть и минутное притяжение, ради которого он срывался к ней среди ночи, когда сам того желал. Он не дарил цветов, не спрашивал о ее переживаниях и держал на расстоянии вытянутой руки, при этом навязывая правила, переступавшие через ее внутренние запреты. В тех редких, украдкой вырванных встречах не было полноценной близости — лишь уступки с ее стороны, унизительные компромиссы и чувство глубокой вины перед Богом и самой собой.

Она смогла сбежать лишь тогда, когда от прежней Амины осталась лишь тень: сменила номер телефона, переехала на другой конец города и буквально по крупицам собрала себя заново.

Сейчас ей был тридцать один год. Высокая, статная, со светлыми мягкими волосами, спускавшимися по плечам, и женственной фигурой с плавными, манкими изгибами, она научилась жить в гармонии с собой. Или, по крайней мере, убеждала себя в этом, пока серый октябрьский вечер не превратил ее спокойствие в прах.

Моросил мелкий, холодный дождь. Амина стояла под козырьком кофейни, кутаясь в пальто и ожидая такси, когда у самого тротуара плавно затормозил тяжелый черный внедорожник. Стекло со стороны водителя медленно опустилось, обнажив знакомый до боли профиль.

– Садись, промокнешь, – раздался глухой, чуть хрипловатый голос, который она не слышала целую вечность.

Амина замерла. Сердце рухнуло куда-то в район солнечного сплетения, а воздух в легких мгновенно заледенел. Алилу было сорок. Годы почти не тронули его лицо, лишь добавили жестких складок у губ и тонкой серебряной паутины на висках, сделав его черты еще более хищными и породистыми. В темных глазах горела все та же невыносимая, подавляющая уверенность в собственном праве на все, к чему прикасался его взор.

– Нет, – с трудом выговорила она, хотя ноги стали ватными. – Я жду машину.

– Садись в машину, Амина, – повторил он мягче, но в этой мягкости звенела сталь приказа. – Не позорься на глазах у прохожих. Мы просто поговорим. Семь лет прошло, ты до сих пор меня боишься?

Этот укол по самолюбию сработал безотказно. Семь лет работы над личными границами дали сбой под гипнотическим давлением человека, который когда-то владел ее волей. Механически, будто во сне, она потянула ручку тяжелой двери и опустилась на кожаное сиденье.

В салоне пахло терпким табаком, дорогим кожаным салоном и его неизменным парфюмом — горьким удом и пряностями. Запах прошлого ударил в виски с силой цунами, смывая взрослую, уверенную в себе женщину и оставляя взамен испуганную, трепещущую девочку.

Едва хлопнула дверь, щелкнули центральные замки. Алил тронул машину с места, плавно вливаясь в вечерний поток и уводя автомобиль в сторону темных, пустующих переулков у набережной.

– Ты похорошела, – заговорил он первым, даже не глядя на нее, уверенно держа руль одной рукой. – Расцвела. Женщиной стала.

– Зачем ты остановился, Алил? – Ее голос предательски дрогнул, и она мысленно прокляла себя за эту слабость.

– Увидел тебя. Думаешь, я забыл? – Он усмехнулся углом губ, и эта самодовольная усмешка была такой знакомой, что перехватило дыхание. – Семь лет прошло, а ты все так же прячешь взгляд. Сменила номер, заблокировала везде, сбежала, как трусиха. Думала, я не найду, если бы захотел?

– Ты был женат. Ты лгал мне, – напомнила она, сжимая ремешок сумочки до белизны пальцев. – Ты использовал меня.

– Я никогда не обещал тебе сказок, – холодно парировал он, свернув на глухую тупиковую стоянку под кронами старых вязов. Мотор стих, оставив их в полумраке, разрезаемом лишь каплями дождя на лобовом стекле. – Я всегда говорил, что хочу тебя. И сейчас хочу. Ни одна баба после тебя так не въедалась мне под кожу.

Он повернулся к ней всем корпусом. Его взгляд потемнел, став почти черным от поднимающегося, неприкрытого голода. Сорокалетний, матерый хищник смотрел на нее без капли раскаяния — с чистой, незамутненной жаждой обладания.

– Алил, открой дверь, я уйду, – попыталась твердо сказать Амина, но слова прозвучали как мольба.

– Не уйдешь, – выдохнул он и протянул руку.

Его пальцы, широкие и горячие, коснулись ее шеи, огладили челюсть и скользнули к волосам, заставив ее запрокинуть голову. По телу Амины пробежала мелкая, острая дрожь. Вся ее выстроенная годами защита рухнула в одно мгновение, погребенная под пластом дикого, запретного вожделения, которое она так долго пыталась заглушить молитвами и правильной жизнью.

– Ты ведь тоже помнишь, – прошептал он ей в самые губы. – Ты все эти годы помнила мои руки.

Он не стал ждать ответа. Его губы накрыли ее рот — жадно, властно, по-хозяйски сминая, требуя покорности. Амина всхлипнула, попыталась упереться ладонями в его широкую грудь, но пальцы сами собой сжались на ткани его кашемирового пальто. Ее накрыло безумием. Все старые обиды, унижения и боль растворились в невыносимом, пульсирующем жаре.

Алил тяжело, прерывисто задышал. Он действовал быстро и уверенно, не давая ей опомниться, словно наверстывал упущенные годы. Его руки скользнули под распахнутое пальто, сминая тонкую блузку. Он жадно сжал ее наполненную, округлившуюся грудь через ткань белья, заставив Амину застонать в его губы. Она стала другой — пышнее, чувственнее, соблазнительнее, и это сводило его с ума.

– Черт, какая ты стала… – прорычал он, оторвавшись от ее губ и покрывая влажными, горячими поцелуями ее подбородок и шею.

Он отстегнул ремень безопасности, с силой отодвинул свое кресло назад до упора, освобождая пространство. Его движения были резкими от бушевавшего нетерпения. Взрезанная тишина салона наполнилась их сбивчивым дыханием и шелестом одежды.

– Иди сюда, – приказал он, подхватывая ее под бедра.

Амина не успела возразить: его сильные руки легко приподняли ее, перенося через рычаг коробки передач. В следующее мгновение она уже сидела верхом на его коленях, широко расставив ноги и упираясь ладонями в его плечи. Ее короткая юбка задралась, обнажая гладкую кожу бедер. Она всем телом почувствовала, насколько он тверд и как бешено колотится его сердце.

– Посмотри на меня, – потребовал Алил, и в полумраке его глаза лихорадочно блестели.

Он запустил руку между ними, скользнув ладонью под кружево ее белья. Пальцы коснулись сокровенного, и он хрипло, победно выдохнул, ощутив исходящий от нее обжигающий жар и абсолютную, текучую влагу.

– Ты мокрая для меня, Амина… Спустя столько лет ты течешь только от моего голоса.

– Не надо, пожалуйста… – прошептала она, закрывая глаза, сгорая от греховного стыда и нечеловеческого наслаждения, когда его пальцы прошлись по чувствительным складкам, уверенно и безжалостно дразня.

– Надо. Хватит бегать, – оборвал он ее стон.

Он освободил себя от тесной ткани брюк. Она почувствовала его раскаленную сталь прямо у своего входа — крупный, напряженный до предела, пульсирующий орган упирался в нее, требуя немедленной капитуляции. Семь лет назад между ними никогда не доходило до этого: он держал ее на пороге, заставляя ублажать себя иными способами, ломая ее границы, но не даря этой последней, истинной близости. Сейчас это был их первый настоящий раз — запоздалый, дикий, вырванный силой у прошлого.

Алил обхватил ее за талию обеими руками, приподнял над собой и, глядя прямо ей в глаза, начал медленно опускать.

– Смотри на меня, – глухо рыкнул он. – Ты моя. Слышишь?

Амина ахнула, запрокинув голову, когда он начал медленно входить в нее. Ощущение было ошеломляющим: плотное, распирающее, горячее проникновение заставило ее мышцы судорожно сжаться, обтекая его твердость. Она была настолько узкой и влажной, что Алилу потребовалось нечеловеческое усилие воли, чтобы не сорваться в первые же секунды. Его челюсти сжались так, что заходили желваки, на лбу выступила испарина. Он чувствовал, как ее податливое, созревшее тело принимает его целиком, сжимает каждым миллиметром, словно ждало именно этого наполнения все долгие годы разлуки.

– Господи… Амина… – сорвался с его губ уже не приказ, а полустон, полумолитва.

Он вошел до самого предела, усадив ее до конца на свои бедра. В салоне повисла звенящая, электрическая тишина, нарушаемая лишь шумом дождя по крыше и их тяжелым, общим дыханием. Она замерла, чувствуя его внутри себя так глубоко, будто он пророс в ее естество. Это было болезненно сладко — крушение всех обетов, окончательное грехопадение, обернувшееся чистым, первозданным восторгом.

Алил положил ладони на ее пышные, округлые ягодицы, сжимая их с собственнической жадностью, и слегка приподнял ее, задавая темп.

– Двигайся, – прошептал он, притягивая ее лицо к себе и сминая губы поцелуем.

Она поддалась. Забыв о гордости, о годах терапии, о запретах веры, Амина начала плавно двигаться сверху, поднимаясь и снова насаживаясь на его раскаленный стержень. Каждый толчок отзывался электрическим разрядом внизу живота. Ее стоны стали громче, срываясь на сдавленные всхлипы.

Алил потерял свой привычный ледяной контроль. Он больше не был расчетливым кукловодом — он сгорал в ней. Его руки скользили по ее спине, сжимали талию, возвращались к тяжелой груди, лаская соски через ткань блузки, пока бедра двигались навстречу ее движениям, все глубже и яростнее вбиваясь в податливое нутро.

– Ты сведешь меня с ума… – хрипел он ей в ухо, сжимая ее бедра так, что наверняка останутся синяки. – Никому тебя не отдам… Слышишь? Никогда.

Темп нарастал. Машина слегка покачивалась в такт их безумному ритму. Амина чувствовала, как внутри нее закручивается тугая, невыносимая спираль, собирая весь огонь, всю боль и страсть этих семи лет в одну точку. Влага между их телами хлюпала при каждом падении, усиливая ощущение абсолютной, животной капитуляции.

– Алил… я больше не могу… – взмолилась она, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Кончай, Амина. Со мной. Сейчас.

Он резко перехватил инициативу, вонзаясь снизу мощно, безжалостно и глубоко. Это стало последней каплей. Ее тело свело сладостной судорогой. Внутренние мышцы начали пульсировать, сжимая его в непрерывном экстазе, выбивая из ее горла протяжный, надрывный стон.

Почувствовав ее оргазм, Алил сорвался следом. С глухим, утробным рыком он подался вперед, вжимая ее в себя до предела, и излился внутрь долгими, горячими толчками, содрогаясь всем своим мощным телом.

Тишина опустилась внезапно, словно упавший занавес.

Она бессильно уронила голову ему на плечо, тяжело дыша. Ее лоб был влажным, волосы растрепались, по телу все еще прокатывались затухающие волны судорог. Алил тяжело вздымал грудь, не выпуская ее из объятий, зарывшись лицом в ее светлые пряди. Его пальцы медленно, почти нежно оглаживали ее спину. В этой редкой, несвойственной ему нежности сквозило что-то пугающее — осознание того, что теперь он ни за что ее не отпустит.

Амина лежала на его груди и чувствовала, как по щеке медленно скатывается горячая слеза. Грех свершился. Замок, который она строила семь лет, превратился в пыль от одного прикосновения. Но в глубине израненного сердца, среди стыда и боли, впервые за эти годы разлилось мрачное, опустошающее успокоение. Она знала, что за эту ночь придется заплатить непомерную цену, но сейчас, в полумраке остывающего автомобиля, она была жива так, как не была жива никогда прежде.