Fh

В особняке Шигараки всегда пахло дорогим сандалом, полированным деревом и едва уловимым, металлическим привкусом антисептиков. Для внешнего мира этот дом был обителью уважаемого филантропа и замкнутого учёного, но в теневой изнанке города само имя Зена Шигараки заставляло криминальных авторитетов опускать глаза и молиться. Все За Один — чудовище, сплетшее сеть из страха, шантажа и чужих сломанных костей.

И посреди этого рукотворного ада расцветал Шота.

Зен оберегал старшего приёмного сына с почти религиозным фанатизмом. Если младшего, Тенко, он планомерно и методично превращал в послушного цепного пса, подкармливая его ненависть и психопатию, то над Шотой он буквально дрожал. Шота был его шедевром. Белоснежным, хрупким цветком, который ни в коем случае не должен был коснуться копоти криминального мира.

Шота послушно играл на фортепиано длинными, бледными пальцами, когда отец просил музыки. Шота не спорил, никогда не повышал голоса и учился на хирурга — спасителя жизней, абсолютную противоположность смертоносной империи Шигараки. Однако за внешним послушанием скрывалась глухая, беспросветная апатия. Шота спал по три часа в сутки, глушил усталость крепким кофе и с каждым месяцем всё глубже уходил в себя. Тёмные круги под глазами стали привычной частью его лица, а взлохмаченные черные волосы падали на глаза, скрывая равнодушный, аналитический взгляд.

Единственным местом, где этот кокон трескался, была академия. Точнее — радиовещательный кружок и его бессменный ведущий.

– Ты превращаешься в экспонат анатомического театра, Шота! – Хизаши Ямада с грохотом опустил на пластиковый стол две банки энергетика. Солнечные очки на его носу съехали, золотистые волосы стояли дыбом, а широкая улыбка могла бы ослепить половину кампуса. – Серьёзно, бро, ты видел себя в зеркале? Ты дышишь через раз!

– Я дышу ровно настолько, насколько это необходимо для насыщения крови кислородом, – сухо отозвался Шота, листая тяжелый атлас анатомии человека. – И прекрати орать. Мой вестибулярный аппарат и так страдает от недосыпа.

– Твой аппарат страдает от скуки! – парировал Ямада. Он сел напротив, подперев подбородок ладонями, и его взгляд вдруг стал удивительно цепким, потеряв обычную клоунскую беспечность. – Тебе нужна встряска. Что-то, что выбьет тебя из этого твоего анабиоза.

– Мне нужен скальпель и шесть часов тишины.

– Нет, слушай сюда. – Хизаши понизил голос, заговорщически подавшись вперед. – Ты же знаешь Ширакумо с экономического?

Шота поморщился. Имя Оборо Ширакумо не слышал в академии только глухой. Будущий бухгалтер, золотой мальчик курса, абсолютный любимчик преподавателей и объект обожания доброй половины студентов обоего пола. Всегда улыбчивый, открытый, пахнущий свежим ветром и дорогим кондиционером для белья. Он казался воплощением невинной юности, энергичным щенком, готовым помочь донести книги любой старушке.

– Бесящий тип, – коротко резюмировал Айзава. – Слишком громкий. Слишком идеальный. Наверняка скрывает за этим дешёвый комплекс неполноценности.

– Вот! – Хизаши торжествующе щёлкнул пальцами. – Именно! Я ставлю свою любимую виниловую пластинку против твоей недели дежурств: за этой сахарной мордашкой что-то есть. Люди не бывают настолько чистенькими. Спорим?

Шота медленно поднял глаза от книги.

– Спорим на что?

– На спор, Шота. Ты подкатываешь к нему. Вы начинаете встречаться. Ровно на один год. За это время ты, со своим холодным мозгом гения-хирурга, залезаешь ему под кожу, узнаёшь все его грязные секреты, а через год бросаешь его к чертям собачьим и сливаешь всю правду в сеть. Разоблачение века!

Айзава скептически изогнул бровь.

– Это нелогично. Во-первых, это жестоко и бессмысленно. Во-вторых, он не согласится. С чего бы звезде факультета встречаться с живым трупом из медицинского?

– А ты проверь, – прищурился Ямада. – Или ты боишься, что не вывезешь? Считай это социальным экспериментом. Психотерапией. Твой старик так трясётся над твоей непорочностью, что ты скоро плесенью покроешься. Докажи, что ты ещё живой.

Шота тяжело вздохнул, закрывая атлас. Мысль была абсурдной. Глупой, ребяческой, нарушающей все правила личной гигиены и безопасности. Но глубоко внутри, под слоями навязанного послушания и сонной апатии, что-то шевельнулось. Странный зуд. Желание проверить чужую идеальность на прочность скальпелем холодного расчёта.

– Ладно, – бросил Айзава. – Но если он пошлёт меня — ты покупаешь мне кофе до самого выпуска.

---

Оборо Ширакумо обнаружился во внутреннем дворике академии. Вокруг него щебетали первокурсницы, кто-то из парней просил помочь с курсовой по налогообложению, а сам Оборо лучезарно смеялся, взлохмачивая свои мягкие голубоватые волосы.

Никто из этих людей не мог даже вообразить, что ровно восемь часов назад эти же самые тёплые руки в тонких кожаных перчатках лично ломали трахею заместителю главы портового синдиката. Никто не знал, что под безупречно выглаженной рубашкой скрываются свежие ссадины от рикошетов, а кресло босса местной мафии Оборо занял год назад, залив подвал кровью предыдущего лидера и не моргнув и глазом.

В академии Ширакумо отдыхал. Ему нравилось притворяться солнечным мальчиком, нравилось смотреть на наивных овец, не подозревающих, что волк сидит с ними за одной партой.

– Ширакумо, – раздался глухой, скрипучий голос за спиной.

Оборо обернулся, мгновенно натягивая фирменную улыбку. Перед ним стоял Шота Айзава. Студент-медик, на которого Оборо, по правде сказать, давно положил глаз — в тихом омуте этого мрачного парня явно водились черти, а его тонкая шея и вечно сонные глаза будили в криминальном авторитете отнюдь не дружеские аппетиты.

– О, Айзава-кун! – Ширакумо наклонил голову к плечу, сияя. – Чем могу помочь? Тебе нужны конспекты?

Шота молча протянул ему сложенный вчетверо листок бумаги. Его лицо выражало абсолютное, вселенское безразличие.

– Прочти, – монотонно произнёс Айзава. – И если что... мы можем просто забить, что я вообще к тебе подходил. Сделай вид, что этого не было.

Оборо моргнул, удивлённо развернул записку. Ровным, мелким почерком будущего врача там было написано предельно прямое, лишённое всякой романтической шелухи признание в симпатии и предложение попробовать встречаться.

Шота уже развернулся на пятках, готовый уйти и стребовать с Ямады двойную порцию латте, как вдруг сильные пальцы мягко, но железной хваткой перехватили его за запястье.

– Эй, постой, – голос Оборо прозвучал низко, бархатно, разительно отличаясь от его обычного звонкого тона. Но стоило Шоте обернуться, как на лице блондина снова сияла беззаботная радость. – Зачем же делать вид, что ничего не было? Я согласен.

Айзава замер. На секунду в его рациональном мозгу замкнуло контакты.

– Что?

– Я говорю: да, давай встречаться! – Оборо сократил дистанцию, нависая над Шотой, и в глубине его чистых небесно-голубых глаз на долю секунды мелькнуло нечто настолько хищное и голодное, что у Шоты по спине пробежал холодок. Но наваждение тут же растаяло. – Сходим куда-нибудь сегодня вечером, Шота-кун?

– Ко мне, – брякнул Айзава, сам не понимая, зачем форсирует события. Видимо, сказывался дурацкий азарт пари. – Отец требует, чтобы я ужинал дома. Если мы встречаемся, логично представить тебя сразу.

Улыбка Оборо стала шире. Намного шире.

– С удовольствием познакомлюсь с твоей семьёй.

---

Вечерний лимузин доставил их к воротам закрытого поместья на холме. Оборо всю дорогу вёл себя как образцовый кавалер: шутил, рассказывал забавные истории о профессорах, пытался невзначай коснуться руки Шоты, на что тот лишь слегка вздрагивал, но прикосновений не избегал. Шота анализировал. Он искал трещины в этой сияющей броне.

Когда они вошли в холл, их встретил приглушённый свет хрустальных люстр.

– Шота, душа моя, ты сегодня задержался, – из глубины гостиной донёсся мягкий, глубокий голос, от которого у любого человека, знающего подноготную этого города, остановилось бы сердце.

Зен Шигараки вышел навстречу, элегантно опираясь на трость с набалдашником из слоновой кости. На нём был безупречный домашний кардиган, лицо выражало бесконечную отеческую нежность. Где-то на лестнице второго этажа мелькнула тень Тенко — бледный подросток с красными глазами оскалился, сжимая в руке игровую приставку, но благоразумно остался в полумраке.

– Отец, – Шота склонил голову в вежливом поклоне. – Я пришёл не один. Это Оборо Ширакумо. Мы учимся вместе. И... мы встречаемся.

Зен Шигараки замер.

Его взгляд, полный тепла, скользнул мимо сына и упёрся в стоящего рядом парня.

В воздухе словно лопнула невидимая струна высокого напряжения. На мгновение давление в комнате упало так резко, что заложило уши. Зен смотрел на улыбающегося юношу, и под маской добропорядочного джентльмена зашевелилась первобытная, ледяная ярость.

Все За Один знал каждого игрока на своей доске. Он знал о молодом выскочке, который перерезал глотку старому боссу южного картеля. Знал о пыточных в портовых доках, о поставках неочищенной дури, о трупах, закатанных в бетон на набережной. Он знал почерк этого чудовища — изощрённый, садистский, прикрытый маской безумного жизнелюбия.

И сейчас это чудовище стояло на пороге его дома.

Держало за плечо его Шоту. Его драгоценного ангела, его чистый фарфор, который он годами отмывал от грязи реального мира, заставлял учить ноты и спасать жизни, чтобы ни одна капля крови не осквернила эти бледные руки.

Шота привёл в дом самого опасного психопата нового поколения, будучи в святом неведении о том, кто перед ним.

– Добрый вечер, Шигараки-сан! – Оборо склонил голову в идеальном, чуть развязном поклоне, и его глаза весело блеснули. Он прекрасно знал, в чей дом вошёл. Он читал досье на Все За Одного. Но вместо страха в его взгляде читался откровенный, пьянящий азарт игрока, сорвавшего джекпот. – Много слышал о вас от Шоты. У вас прекрасный дом.

Зен медленно выдохнул через нос. Костяшки пальцев, сжимавших трость, побелели, но лицо осталось гладким, как мраморная плита. Если он сорвётся сейчас — Шота узнает правду. Шота поймёт, кто его отец. Хрустальный купол, возведённый вокруг мальчика, треснет.

– Добро пожаловать, Оборо-кун, – произнёс Зен с идеальной, обволакивающей мягкостью, за которой клокотала бездна. – Какая... неожиданная радость. Шота так редко приводит гостей. Он у меня такой тихий, такой хрупкий. Настоящее сокровище.

– Я уже заметил, – отозвался Ширакумо, и его пальцы собственническим, едва заметным движением скользнули по предплечью Шоты, чуть сжав ткань его пиджака. – Беречь такие сокровища — тяжёлый труд. Но я готов взять часть забот на себя.

Шота нахмурился, чувствуя странную, почти осязаемую духоту, повисшую в холле. Его логический ум фиксировал микромимику: неестественно неподвижные плечи отца, слишком широкий оскал Оборо, тишину, в которой даже часы на стене казались оглушительными.

– Отец? – тихо позвал Айзава. – Ты не против, если мы поужинаем вместе?

– Конечно, мальчик мой, – Зен улыбнулся, и эта улыбка могла бы заморозить кипяток. Он перевёл взгляд на Ширакумо, глядя прямо в глаза молодому боссу мафии. – Проходи к столу, Оборо. Нам определённо есть о чём поговорить. С глазу на глаз.

– С нетерпением жду, – без тени страха отозвался Оборо, подмигнув Шоте, пока отец отвернулся к слугам.

Шота лишь покачал головой, чувствуя, как внутри начинает зарождаться смутная, холодная тревога. Спор с Хизаши внезапно перестал казаться безобидной университетской шуткой. Игра началась, но правила в ней устанавливал вовсе не он.