Fh

Сквозь узкие стрельчатые окна Академии ЮЭЙ сочился бледный свет угасающего осеннего дня. Древние гранитные своды помнили королей, великих полководцев и святых мучеников, но теперь в этих стенах ковали новое оружие. Здесь обучались отпрыски знатнейших родов королевства: принцы с холодным блеском в глазах, напыщенные герцоги, надменные бароны и те, чье ремесло внушало суеверный ужас даже закованным в латы рыцарям, – охотники на нечисть.

Молодой граф Шота Айзава ненавидел этот холодный камень.

Он шел по бесконечной галерее, кутаясь в тяжелую шерстяную накидку с глубоким капюшоном. Ткань скрывала его фигуру целиком, оставляя на виду лишь бледные, тонкие пальцы, судорожно сжимавшие кожаную папку с финансовыми отчетами студенческого совета. В ЮЭЙ он числился казначеем – педантичным, въедливым, невыносимо мелочным занудой, который пересчитывал каждую медную монету на закупку серебряных наконечников для стрел. И еще – уродцем.

По академии давно ходили шепотки, будто под капюшоном граф Айзава прячет чудовищные шрамы или язвы от скверны. Шота никогда не развеивал эти слухи. Правда была куда опаснее.

Если бы кто-то сорвал этот чертов капюшон при свете дня, толпа задохнулась бы от изумления. Под грубой тканью пряталось лицо пугающей, почти эфемерной красоты: фарфорово-белая кожа, мягкий изгиб полных губ, огромные раскосые глаза в обрамлении густых ресниц и тонкие, девичьи черты. В детстве служанки в родовом поместье не раз путали его с благородной леди, а отец с отвращением отворачивался, видя в сыне воплощение порока. Шота был полукровкой. Дитя смертной женщины и ночного кошмара, существо, балансирующее на грани двух миров.

Он не вспыхивал прахом на солнце – человеческая кровь матери дарила иммунитет к дневному свету, хотя яркие лучи вызывали резь в глазах и дикую мигрень. Он мог есть обычную пищу, но только если в нее добавляли каплю сырой крови, иначе желудок выворачивало наизнанку. Но самым страшным проклятием Шоты была его физическая немощь. Его кости были ломкими, точно сухие ветви, связки рвались от малейшего перенапряжения, а любое межсезонье грозило свалить его в постель с лихорадкой. Хрупкий, вечно уставший, балансирующий над бездной разоблачения, он спал везде, где удавалось пристроить голову, надеясь лишь дожить до рассвета.

– Шо-о-та! – громовой голос эхом разорвал тишину гулкого коридора.

Айзава втянул голову в плечи, но шаг замедлил. Из-за поворота, сверкая начищенными до блеска золотыми шпорами, вылетел Хизаши Ямада. Будущий барон, вице-капитан турнирной сотни и главный баламут академии, он источал столько неуемной энергии, что рядом с ним у Шоты начинала кружиться голова.

– Ты снова похож на ходячий саван, слушай, – зашептал Хизаши, поравнявшись с ним и ловко подстраиваясь под его шаркающую походку. – На совете Ширакумо опять устроит разнос. Ты видел его отчет по зачистке южного леса? Три гнезда упырей. Он вернулся на рассвете, весь в грязи и копоти, но сияет, как начищенный кубок. Настоящий принц-герой, чтоб его.

– Пусть сияет, – глухо отозвался Шота из-под капюшона. – Лишь бы не требовал перерасхода на серебро. Казна пуста.

– Ты сегодня ел? – тон Ямады резко переменился. Веселая маска сползла, обнажив искреннюю, мучительную тревогу. – Шота. Твои руки дрожат.

– Я пил кофе.

– Это не еда, черт бы тебя побрал!

Два года назад, когда Шота потерял сознание прямо на полигоне, а изо рта у него хлынула черная запекшаяся жижа, именно Хизаши уволок его в лазарет и перевязал сломанные от простого падения ребра. Тогда Айзава, охваченный паникой и лихорадочным бредом, во всем признался. Он ждал инквизиции, кола в сердце или костра. Но Ямада… Ямада просто сел рядом, выругался и на следующий день принес ему свежей кроличьей крови во фляге из-под вина.

– Я в порядке, Хизаши. Вечером перекушу, – тихо бросил Шота, толкая тяжелую дубовую дверь зала заседаний.

За массивным овальным столом уже собрались представители совета. Но все взгляды, как всегда, притягивал к себе лишь один человек, сидевший во главе.

Оборо Ширакумо. Наследный принц этих земель, младший сын правящего монарха и самый молодой, самый безжалостный командир ордена охотников на вампиров за всю историю ЮЭЙ. Высокий, широкоплечий, с гривой пепельно-голубых волос и обезоруживающей, яркой улыбкой, в которой непостижимым образом уживались мальчишеское озорство и ледяная жестокость хищника. На его белом колете темнели несмываемые пятна – охотники редко утруждали себя сменой парадного платья между вылазками. На поясе покоился тяжелый бастард с эфесом из чистейшего серебра.

– А вот и наше казначейство, – пропел Ширакумо, и его лазурные глаза опасно сузились, впиваясь в темную фигуру Айзавы. – Опаздываете, граф. Мы уже начали обсуждать бюджет на зимний поход.

– Бюджет урезан на четверть, Ваше Высочество, – монотонно произнес Шота, усаживаясь на дальний конец стола и пряча ладони в широкие рукава. – И если вы продолжите терять арбалеты сотнями, вам придется душить нечисть голыми руками.

В зале повисла напряженная тишина. Спорить с принцем не смели даже преподаватели, но угрюмый казначей словно не дорожил собственной головой.

Ширакумо медленно подался вперед. Улыбка на его губах стала шире, обнажая ровные, крепкие зубы.

– Голыми руками? – тихо переспросил он, постукивая костяшками пальцев по полированному дереву. – Звучит интригующе, граф. Возможно, вам стоит как-нибудь составить мне компанию, чтобы показать, как экономить королевскую медь?

Шота не ответил. Он опустил голову на сложенные папки и прикрыл глаза, демонстративно показывая, что совет для него окончен. Послышались смешки, кто-то неодобрительно цокнул языком, но Ширакумо лишь продолжал неотрывно смотреть на замершую фигуру в черном плаще. В его взгляде не было обиды. Там плескалось тяжелое, душное, больное любопытство.

---

Общая спальня представителей высшей знати представляла собой просторные покои с двумя каминами, но по воле коменданта Шота делил личную прихожую и спальную зону только с одним человеком. С Оборо.

Вернувшись в комнату глубокой ночью, Айзава первым делом запер дверь на тяжелый засов. Только здесь, в этих четырех стенах, когда принц пропадал на ночных рейдах, он мог позволить себе быть слабым.

Шота сбросил ненавистную накидку. Длинные, иссиня-черные волосы рассыпались по плечам, падая на тонкую ткань белой льняной сорочки. Без бесформенного плаща он казался пугающе хрупким: узкие ключицы, осиная талия, бледные запястья, на которых просвечивали синеватые венки. Каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью в суставах – сегодня начинался дождь, и его переломанные в прошлом кости выкручивало так, что темнело в глазах.

Дрожащими руками Шота подошел к потайному шкафчику. Достал маленькую глиняную склянку с густой черной вытяжкой опийного мака – единственным средством, позволявшим заглушить эту непрекращающуюся ломку. Отмерив щедрую порцию в чашку с остывшим, горьким кофе без крупицы сахара, он добавил туда три капли темной, пахнущей железом жидкости из серебряного флакона.

Он сделал жадный глоток, поморщился от отвратительного металлического привкуса и без сил опустился на ковер у незажженного камина. Лекарство медленно растекалось по жилам тяжелым, ватным теплом. Веки налились свинцом. Кошачья истома притупила вечный страх разоблачения. Шота прижался щекой к мягкому ворсу, позволяя себе провалиться в дурман.

Он не слышал, как скрипнула оконная рама.

Замок ЮЭЙ стоял на скалах, и комната находилась на четвертом ярусе, но для лучшего охотника королевства каменная кладка и кованые карнизы никогда не были преградой.

Шота понял, что в комнате кто-то есть, лишь когда тяжелый сапог опустился на ковер в паре дюймов от его лица.

Сердце полукровки пропустило удар и забилось с панической, сумасшедшей частотой. Опиум сковал мышцы, тело было чужим и непослушным. Айзава попытался дернуться, вскочить, дотянуться до накидки, но сильная, затянутая в грубую кожаную перчатку рука рывком вздернула его за шкирку, впечатывая спиной в холодные каменные плиты стены.

– Ч-что… – выдохнул Шота, судорожно хватая ртом воздух. Боль в потревоженных ребрах обожгла легкие.

Перед ним стоял Ширакумо. Без плаща, в расстегнутом на груди колете, пахнущий дождем, болотной тиной и кровью. Его зрачки были расширены, дыхание – тяжелым и сбивчивым.

Принц замер, вглядываясь в лицо своего сожителя. В полумраке комнаты, освещенной лишь луной, Шота выглядел как ожившее видение, как прекрасный, порочный суккуб, пойманный в капкан. Темные волосы разметались по плечам, огромные темные глаза блестели от слез боли и действия макового зелья, а губы приоткрылись в немом крике.

– Так вот что ты прятал, – хрипло выдохнул Оборо. Его голос вибрировал от странной, дикой смеси триумфа и похоти. – А я-то гадал… Уродливый граф? Прокаженный?

– Пусти… – Шота попытался ударить его кулаком в грудь, но удар вышел жалким, бессильным. Тонкие костяшки лишь отозвались острой болью о железную пряжку охотника. – Пусти, Ширакумо, убирайся…

– Пустить? – Оборо тихо, страшно рассмеялся. Он перехватил запястья Айзавы одной рукой, легко сжав их вместе над его головой. Хрустнули хрупкие суставы, и Шота не сдержал сдавленного стона. – Ты хоть понимаешь, как ты выглядишь? Какая ирония… Великий род Айзава прячет в своих стенах такую шлюху. Нет, хуже. Чем от тебя пахнет, Шота?

Ширакумо наклонился ближе, утыкаясь носом в бледную шею полукровки, шумно втягивая воздух.

– Мак. И… кровь. Не твоя. Мертвая кровь.

Взгляд Оборо метнулся к опрокинутой на ковре чашке. Его лицо ожесточилось, охотничий инстинкт, взращенный годами убийств, вспыхнул с первобытной яростью.

– Тварь, – прорычал принц, и в ту же секунду его ладонь сомкнулась на горле Шоты, перекрывая кислород. – Ты один из них. В моем совете. В моей спальне. Нечистокровная падаль.

Шота хрипел, царапая ногтями стальные наручи принца. Перед глазами поплыли багровые круги. Опиум лишил его последних сил для сопротивления, но странная, горькая покорность судьбе вдруг затопила разум. Вот и все. Конец. Охотник сделает то, для чего рожден.

Но Ширакумо не потянулся за серебряным кинжалом.

Его взгляд, блуждавший по задыхающемуся, смертельно бледному лицу Шоты, по его приоткрытым губам и трепещущей жилке на тонкой шее, внезапно потемнел от совершенно иного, больного безумия. Ярость охотника уступила место хищному, неодолимому вожделению.

– Нет, – прошептал Оборо, ослабляя хватку на горле лишь настолько, чтобы Шота судорожно втянул воздух, закашлявшись. – Убить тебя – слишком просто. Серебро для благородных тварей. А ты… ты достанешься мне.

– Нет… умоляю, не надо… – прохрипел Шота, когда вторая рука принца грубо рванула тонкую льняную сорочку. Ткань с треском разошлась от ворота до подола, обнажая беззащитное, пугающе хрупкое тело.

– Будешь кричать – я позову стражу, – жестко усмехнулся Ширакумо, прижимая Шоту всем весом своего тренированного, затянутого в кожу тела к ледяной стене. – Расскажу им, кто ты. Тебя привяжут к столбу на площади. Раздробят твои косточки железными прутьями. Ты ведь этого боишься, хрупкая куколка? Ты ведь разломишься пополам от одного хорошего удара.

– Ширакумо… стой… сломаешь… – Шота дернулся, когда тяжелое колено принца грубо раздвинуло его бедра, но вскрикнул от пронзившей таз боли.

– Так не дергайся, – приказал Оборо.

В этом не было ласки. Это было насилие, продиктованное абсолютной властью и извращенным торжеством охотника над загнанной дичью. Оборо действовал жестко, игнорируя тихие, умоляющие всхлипы, задыхаясь от собственной вседозволенности. Когда он рывком развернул Шоту лицом к холодному камню и вошел в него – сухо, яростно, до темноты в глазах – Айзава закричал, но крик утонул в шерстяном одеяле, которое Оборо скомкал и вжал ему в лицо.

Боль была невыносимой. Измученное опиумом и пороком полукровки тело Шоты ломалось под сокрушительной массой охотника. Каждый толчок отдавался вспышкой агонии в слабых суставах, казалось, его позвоночник вот-вот треснет. Но хуже физической боли было ощущение полнейшего, абсолютного уничтожения. Его тайна, его броня, его жизнь – все было растоптано за считанные минуты тем, кого считали благородным принцем королевства.

Оборо двигался внутри него с животным остервенением. Он впился зубами в нежную кожу между лопатками Шоты, прокусывая ее до крови, слизывая соленые металлические капли, стонал от первобытного экстаза. Он брал этого полувампира так, словно ставил на нем несмываемое королевское клеймо.

– Ты мой, – рычал Ширакумо, сжимая тонкую талию графа так, что на фарфоровой коже мгновенно наливались багрово-черные гематомы. – Ты слышишь меня, нечисть? Ты будешь молчать. Будешь делать то, что я скажу. Иначе я лично вырву твое гнилое сердце.

Когда все закончилось, Шота рухнул на пол, как сломанная марионетка, у которой перерезали нити. Он не мог пошевелиться; тело сотрясала крупная, неуправляемая дрожь, из разорванного бедра сочилась кровь, пачкая светлый ворс ковра. Горло саднило, перед глазами стояла серая муть, сквозь которую едва пробивался лунный свет.

Но затем произошло нечто еще более ужасное.

Оборо, тяжело дыша, застегнул бриджи. Ярость схлынула с его лица, сменившись странной, отрешенной нежностью. Он опустился на колени рядом с неподвижным телом Шоты, осторожно, словно боясь повредить хрупкий фарфор, провел тыльной стороной ладони по его мокрой от слез щеке.

– Тише… тише, маленькая тварь, – тихо заговорил принц, и в его голосе теперь звучала пугающая забота. – Все прошло. Я здесь.

Шота попытался отшатнуться, но тело отказало. Тихий стон сорвался с его губ.

Ширакумо легко подхватил его на руки – Шота весил не больше подростка, истощенный и легкий, как птица. Осторожно перенеся его на широкую кровать с тяжелым балдахином, принц уложил его на мягкие перины. Стянул с себя окровавленный колет, смочил чистую льняную тряпицу водой из кувшина и принялся бережно, почти благоговейно стирать кровь и следы собственного семени с бедер и спины Айзавы.

– Завтра я принесу тебе другое лекарство, – шептал Оборо, укутывая дрожащего графа в тяжелое меховое одеяло и прижимаясь к его спине, обнимая поперек сломанного тела крепкими, не выпускающими руками. – Настоящую кровь. Чистую, оленью. Ты поправишься. И будешь рядом со мной. На совете… и здесь.

Шота лежал неподвижно, глядя в глухую тьму полога кровати. Опиум окончательно растворил остатки воли, оставив лишь холодное, липкое отчаяние.

Он выжил. Но клетка захлопнулась, и ключи от нее теперь лежали в кармане лучшего охотника королевства.