Fh

Стены академии Юэй, выложенные из серого камня, впитали в себя столетия истории, интриг и пролитой крови. Здесь, за высокими стрельчатыми окнами, ковалась элита королевства: от надменных герцогов до суровых рыцарей. Но в последние годы коридоры Юэй оглашались звоном тяжёлых доспехов особого рода — ордена Охотников на вампиров. Возглавлял их человек, чей смех, казалось, мог разогнать тучи над самым мрачным замком.

Оборо Ширакумо, принц крови и по совместительству глава студенческого совета, был воплощением солнечного света. Его голубые волосы напоминали ясное небо, а манеры были столь же легки, сколь и безупречны. Однако за этой маской радушия скрывался острый клинок и железная воля предводителя истребителей нечисти.

В противоположном углу зала заседаний совета, сжавшись в комок в своём кресле, сидел Шота Айзава. Казначей совета, молодой граф с репутацией нелюдимого затворника, он всегда кутался в глубокий капюшон форменной мантии. По академии ползли слухи, один омерзительнее другого: говорили, что под тканью скрывается лицо, обезображенное ожогами или проклятием. Айзава не опровергал их. Ему было выгодно, чтобы на него не смотрели.

— Шота, ты снова спишь? — Голос Оборо прозвучал неожиданно близко.

Айзава вздрогнул, едва не выронив перо. Из-под тени капюшона блеснули усталые глаза.

— Я слушаю, — прохрипел он, потянувшись к чашке с черным, как деготь, кофе.

В напиток, пахнущий горечью и пережженными зернами, была добавлена крошечная капля густой алой жидкости, которую Шота хранил в незаметном флаконе на поясе. Без этого «допинга» его тело, и без того хрупкое и болезненное, просто отказалось бы функционировать. Полукровка, ошибка природы, он балансировал на грани двух миров, не принадлежа ни к одному.

— Ты выглядишь так, будто готов рассыпаться в прах, — Оборо наклонился ниже, его ладонь в кожаной перчатке легла на стол рядом с тонкими пальцами Шоты. — Нам нужно обсудить бюджет на новые поставки аконита и серебра для патрулей.

— Цифры в отчёте, — Айзава отодвинул пергамент. — Я всё сбалансировал. Если позволишь, я пойду. У меня... мигрень.

Он поднялся, пошатываясь. Его кости, хрупкие, словно из тончайшего фарфора, ныли от сырости каменных сводов. Каждый шаг отдавался глухой болью в суставах.

— Эй, Шота! Погоди! — Хизаши Ямада, единственный человек, знавший его секрет, возник словно из ниоткуда, сияя своей обычной энергией. — Мы же собирались зайти в библиотеку!

— В другой раз, Хизаши, — бросил Айзава, не оборачиваясь.

Он чувствовал на своей спине тяжелый, изучающий взгляд Ширакумо. Взгляд охотника, который почуял след, но еще не понял, чей он.

Добравшись до их общей с Оборо комнаты в общежитии, Шота с облегчением запер дверь. Только здесь, в этих четырех стенах, он позволял себе сбросить маскировку. Капюшон упал на плечи, освобождая каскад длинных черных волос. Бледная, почти прозрачная кожа, тонкие черты лица, огромные, вечно печальные глаза и изящная линия шеи — Шота обладал той болезненной, неземной красотой, которую часто приписывали девам из легенд.

Он устало опустился на кровать, стягивая тяжелую мантию. Под ней была лишь тонкая белая рубашка, открывающая вид на ключицы. Айзава достал из-под подушки небольшую трубку с опиумом — единственным средством, способным унять постоянную ломоту в теле и заглушить зов крови, который в последнее время становился всё настойчивее.

Дым заполнил комнату, принося обманчивое облегчение. Шота закрыл глаза, проваливаясь в тяжелое забытье, где не было ни Охотников, ни жажды.

Он не услышал, как открылась дверь. Оборо вернулся раньше обычного.

Принц замер на пороге. Запах опиума смешивался с едва уловимым, сладковато-металлическим ароматом, который он привык ассоциировать с врагом. Но то, что он увидел, лишило его дара речи. На кровати лежал не угрюмый казначей, а прекрасное существо, чья красота казалась почти кощунственной.

Оборо подошел ближе, его шаги были бесшумны. Он смотрел на расслабленное лицо Шоты, на его приоткрытые губы, за которыми виднелись чуть более острые, чем у обычного человека, клыки.

— Так вот ты какой, мой маленький граф, — прошептал Оборо, и в его голосе не было ненависти. Только опасное, хищное любопытство.

Он присел на край кровати, протянув руку и коснувшись нежной щеки Айзавы. Шота дернулся во сне, его глаза распахнулись. Зрачки были расширены от наркотика, но в них мгновенно вспыхнул первобытный ужас.

— Ты... — голос Шоты сорвался. Он попытался отползти, но Оборо перехватил его за запястье. Хватка была стальной.

— Не бойся, — Ширакумо улыбнулся, но эта улыбка не достигла его глаз. — Я давно подозревал, что в нашем совете завелась крыса. Или летучая мышь. Но я не ожидал, что она будет такой... очаровательной.

— Отпусти, — прошипел Шота, борясь с тошнотой и слабостью. — Убей меня сразу, если хочешь. Ты же Охотник.

— Убить? — Оборо наклонился к самому его уху, обжигая дыханием. — И лишить себя такого сокровища? Ты ведь полукровка, верно? Я чувствую в тебе жизнь, хоть она и отравлена.

Ширакумо другой рукой расстегнул ворот своей рубашки, обнажая пульсирующую вену на шее.

— Ты ведь голоден, Шота. Я видел, как ты дрожишь на заседаниях. Твое тело ломается без настоящей пищи.

— Нет... я не буду... — Айзава отвернулся, зажмурившись, но запах живой, горячей королевской крови ударил в нос, сводя с ума.

— Будешь, — отрезал Оборо. — Но у всего есть цена. Ты будешь принадлежать мне. Каждой своей косточкой, каждой каплей этой гнилой крови. Я стану твоим спасением и твоим проклятием.

Он грубо притянул Айзаву к себе, вжимаясь губами в его губы. Это не был поцелуй любви — это было клеймо собственности. Шота пытался сопротивляться, но его тело, преданное собственной слабостью и наркотическим дурманом, обмякло.

— Пей, — скомандовал Оборо, поднося запястье к губам вампира.

Шота не выдержал. Он впился зубами в кожу, всхлипывая от унижения и экстаза одновременно. Кровь принца была подобна жидкому огню, она мгновенно растеклась по венам, исцеляя микротрещины в костях и даря небывалую ясность ума.

Оборо глухо застонал, запуская пальцы в черные волосы Шоты. Его другая рука скользнула под рубашку графа, сжимая хрупкие ребра.

— Теперь ты мой, — повторил он, сбрасывая Айзаву обратно на подушки и нависая сверху. — И если кто-то узнает... если ты попытаешься уйти... я лично насажу твою голову на пику у ворот академии. Но до тех пор...

Оборо сорвал с него остатки одежды. Шота вскрикнул, когда холодный воздух коснулся его кожи, но тут же был подавлен тяжестью тела Охотника. Это было насилие над его природой и его волей, но в то же время — странное, извращенное утешение.

В эту ночь в общежитии Юэй тишина нарушалась лишь сдавленными стонами и звуком рвущейся ткани. Хизаши Ямада, проходивший мимо двери, на мгновение замер, услышав странный шум, но покачал головой и пошел дальше. Он знал, что Шота болен, и надеялся, что Ширакумо, как верный товарищ, просто помогает ему справиться с очередным приступом.

Он не мог знать, что за дверью принц-охотник медленно ломал волю вампира-графа, превращая его в свою тайную, измученную игрушку.

Когда всё закончилось, Оборо лежал рядом, тяжело дыша. Шота свернулся калачиком, дрожа всем телом. Кровь на его губах уже подсохла.

— Завтра на совете ты будешь сидеть рядом со мной, — буднично произнес Оборо, поправляя волосы. — И надень мантию. Я не хочу, чтобы кто-то еще видел эти следы на твоей шее.

Айзава ничего не ответил. Он смотрел в стену пустыми глазами. Его секрет был раскрыт, его тело было осквернено, а его жизнь теперь зависела от прихоти человека, который поклялся истреблять таких, как он.

— Ты монстр, — едва слышно прошептал Шота.

Оборо усмехнулся, вставая и начиная одеваться.

— Мы оба монстры, Шота. Просто я умею это скрывать лучше, чем ты.

Принц вышел, заперев дверь снаружи. Шота остался в темноте, вдыхая запах крови и опиума. Он знал, что завтра он снова наденет капюшон, снова будет считать золотые монеты академии и снова будет прятать взгляд. Но теперь под его одеждой будут гореть синяки, оставленные руками Охотника — вечное напоминание о том, что в мире мечей и магии за жизнь всегда приходится платить душой.

Где-то в глубине души он понимал, что это только начало. Ширакумо не просто хотел его крови — он хотел разрушить его ментально, подчинить себе тот холодный и расчетливый ум, который так восхищал его на заседаниях. И Шота, будучи слишком слабым физически, чтобы сражаться, начал готовить свой собственный план. Если ему суждено быть в клетке, он сделает так, чтобы его хозяин никогда не захотел из нее выходить.

Но пока... пока он просто закрыл глаза, позволяя остаткам наркотика унести его в мир, где не было ни боли, ни принцев, ни жажды.

На следующее утро Хизаши Ямада встретил Шоту у входа в главный зал.

— Эй, слушай, ты выглядишь... иначе, — Хизаши подозрительно прищурился, оглядывая друга. — Капюшон натянут еще ниже, чем обычно. Всё в порядке?

— В полном, — коротко бросил Айзава. Его голос был сухим и безэмоциональным.

— Оборо сказал, что ты вчера переутомился, — продолжал Ямада, понизив голос. — Он заходил к тебе?

Шота на секунду замер. Перед глазами вспыхнули картины прошлой ночи: жесткие руки, вкус крови, холодный блеск глаз Ширакумо.

— Да, — ответил он, ускоряя шаг. — Он заходил. Он... очень заботливый лидер.

Хизаши нахмурился, чувствуя, что что-то не так, но не решился расспрашивать дальше. В Юэй у каждого были свои скелеты в шкафу, и иногда лучше было оставить их там, за закрытыми дверями.

Заседание совета прошло как обычно, если не считать того, что Оборо Ширакумо ни разу не сводил глаз с темной фигуры казначея. И каждый раз, когда их взгляды случайно встречались, Шота чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Это была игра, опасная и жестокая, и ставка в ней была выше, чем просто жизнь.

Вечером, когда солнце начало садиться за горизонт, окрашивая небо в кроваво-красный цвет, Шота сидел у окна в их комнате. Он ждал. Он знал, что Оборо вернется. И он знал, что снова будет кровь.

Дверной замок щелкнул.

— Я принес тебе кофе, Шота, — раздался веселый голос принца. — Без сахара, как ты любишь. И добавил туда кое-что особенное.

Айзава не обернулся. Он смотрел на заходящее солнце, которое больше не могло причинить ему вреда, потому что настоящий ад теперь всегда был рядом с ним.

— Иди сюда, — позвал Оборо, и в этом простом приглашении звучала неоспоримая власть.

Шота медленно поднялся. Его кости больше не болели — королевская кровь всё еще действовала. Но его сердце, наполовину человеческое, наполовину вампирское, сжималось от предчувствия новой боли.

— Я здесь, — ответил он, сбрасывая капюшон.

В наступающих сумерках его лицо казалось ликом падшего ангела. Оборо улыбнулся, и эта улыбка была предвестником шторма. В академии Юэй начиналась новая эпоха, скрытая от глаз посторонних — эпоха, где охотник и жертва сплелись в неразрывный узел страсти, насилия и зависимости.