Не надо

Камин в малой гостиной Малфой-мэнора догорал, оставляя после себя лишь серые хлопья пепла и едкий, сухой запах дубовых поленьев. В комнате было зябко. Поместье так и не научилось держать тепло после того, как с него сняли осаду и защитные купола: холод въелся в мрамор, в паркет, в фамильные портреты, которые теперь предпочитали притворяться спящими.

Орнелла стояла у высокого стрельчатого окна, заложив руки за спину. Идеальная осанка, за которую гувернантки когда-то расплачивались с ней часами стояния с тяжелыми книгами на голове, держала её тело лучше любого корсета. Тёмно-пепельные, почти графитовые волосы были стянуты в тугой строгий узел на затылке, но пара непокорных прядей уже выбилась у виска, щекоча бледную скулу.

Она методично, с тихим металлическим щелчком, проворачивала серебряный перстень с гербом де Лаваль на указательном пальце левой руки. Туда и обратно. Ровно три оборота. Привычка, выдававшая панику тем немногим, кто умел смотреть.

Позади послышался шелест пергамента.

– Забавная бумага, – протянул Драко. Его голос сочился тем самым ленивым ядом, который он годами оттачивал, как дуэльное заклинание. – Архив Министерства Франции. Свидетельство о заключении брака, заверенное невыразимцами. И выписка из маггловского реестра Нормандии.

Орнелла не обернулась. Она продолжала смотреть в темное стекло, где отражался лишь силуэт Малфоя — сгорбленный, непривычно изломанный, в расстегнутом черном камзоле.

– Положи это на место, Драко, – произнесла она ровно, выверенно. Ни единый мускул на лице не дрогнул.

– На место? – Он издал короткий, сухой смешок, больше похожий на кашель. – А где его место, Нелла? В твоем секретере под чарами невидимости? Или, может, на первой полосе «Ежедневного пророка»? Знаешь, как бы это звучало? «Гордость французской знати, безупречная мадемуазель де Лаваль — дочь грязнокровки».

Слово хлестнуло по воздуху, словно плеть.

Орнелла медленно повернулась к нему. В полумраке её серо-зелёные глаза казались почти черными, холодными, как ноябрьская Темза. Она вскинула подбородок, глядя на него сверху вниз — те пара сантиметров разницы в росте, которые обычно сглаживала её обувь, сейчас делали её пугающе монументальной.

– Мой отец был одаренным магом, – отчеканила она, чувствуя, как под кожей закипает горечь. – И ты не смеешь называть его так. Не в этом доме, Малфой. Не после того, во что твоя «чистая кровь» превратила этот склеп.

Драко поморщился, привычно сморщив нос, будто почуял дурной запах, но в его серых глазах плескалась не спесь. Там была растерянность. Злая, загнанная в угол ярость человека, чей хрупкий, заново склеенный из обломков мирок только что снова треснул по швам.

Он подошел ближе, швырнув пергамент на низкий столик из черного дерева. Тонкие, бледные пальцы Драко сжались в кулаки и тут же исчезли в карманах брюк.

– Ты лгала мне, – глухо сказал он. – Сколько? Год? Два? С того самого дня, как мы начали… делать вид, что выжили?

– Я сама узнала об этом шесть месяцев назад! – сорвалась она, и маска леди треснула. Голос сорвался на хрип. – После смерти матери, когда вскрыли её банковскую ячейку в Париже! Ты думаешь, мне легко с этим жить?!

Она шагнула к нему, срывая с себя маску безупречности, которую носила с пеленок.

– Ты думаешь, каково это — просыпаться каждое утро и накладывать маскирующие чары на собственную кожу, чтобы никто, упаси Мерлин, не заметил этого чертового оливкового подтона?! Прятать руки в перчатки, следить за каждым вздохом, бояться, что на светском рауте кто-то из твоих драгоценных чистокровных шакалов почует во мне «неправильность»?! Я ненавижу это, Драко! Я ненавижу каждую каплю этой лжи!

– Но ты продолжала играть! – крикнул он, сокращая расстояние между ними. Его бледное лицо исказилось. – Ты сидела за моим столом! Ты пила чай с моей матерью, зная, за что нас судили! Зная, за какую идею мой отец гнил в Азкабане, а я… я ждал, когда меня убьют в собственной спальне! Ты смотрела мне в глаза и позволяла думать, что мы одинаковые!

– А мы не одинаковые?! – Орнелла ударила ладонью по столу, заставив хрустальный графин с огневиски жалобно звякнуть. – Мы оба — фальшивки, Драко! Вся твоя чистокровная спесь — это гниль! Ты цепляешься за неё, потому что больше у тебя ничего не осталось! Ни власти, ни имени, ни чертовой гордости! Без своего статуса ты просто сломанный мальчик, который боится собственной тени!

– Заткнись, – прошипел он, побелев так, что его лицо сравнялось цветом с платиновыми волосами.

– Что, правда глаза колет? – Её губы скривились в жестокой усмешке, хотя внутри все сжималось от невыносимой, тупой боли. – Ты ведь искал во мне спасение. Искал идеальную чистокровную куклу де Лаваль, чтобы замазать позор Малфоев! Думал, женишься на французской аристократке, и общество забудет Метку на твоей руке?!

– Я искал не куклу! – рявкнул Драко, теряя всякий контроль. Он схватил её за плечи, пальцы сжались на тяжелой ткани мантии с серебряной вышивкой. – Я искал тебя, Нелла! Тебя!

Они тяжело дышали, стоя вплотную. От Драко пахло горьким табаком, зелеными яблоками и тем специфическим, металлическим холодом, который всегда окружал его после панических атак. Он смотрел на неё с такой отчаянной ненавистью, за которой пряталась лишь бездонная, выжигающая тоска.

– Ты была единственной, – его голос упал до шепота, сорванного и жалкого, – кто не вызывал у меня желания наложить на себя руки. Единственной, кто не смотрел на меня как на чудовище или как на пустое место. Я думал, ты понимаешь меня. А ты просто пряталась за моей спиной. Боялась, что если правда выплывет, тебя втопчут в ту же грязь, в которой захлебываюсь я.

Орнелла замерла. Его слова попали точно в цель, пробив броню глубже, чем любое заклятие.

Она медленно высвободилась из его хватки. Руки дрожали. Не выдержав, она резко закатала длинный рукав левой руки, обнажая бледную кожу. Там, рядом с тонким детским шрамом от неудачного родового ритуала, темнели крошечные, едва заметные маггловские чернила — тонкая строка нот, сплетающаяся в стебель дикого цветка.

– Смотри, Малфой, – тихо, с ядовитым отчаянием сказала она, поднося запястье к его лицу. – Смотри внимательно. Это сделал маггл. Мой отец. Он играл мне на пианино, когда мать запиралась в спальне и пила зелья от стыда за свой брак. Это — часть меня. И если тебя от этого тошнит, возьми палочку и вышвырни меня вон. Скажи Кингсли. Скажи репортерам. Разрушь меня окончательно. Мне плевать.

Драко опустил взгляд на её руку. Его зрачки расширились. Он не потянулся за палочкой. Он медленно протянул ладонь и коснулся пальцами чернил на её коже. Его прикосновение было ледяным, но осторожным, будто он боялся, что она рассыплется в прах.

В комнате повисла удушливая тишина. Тот самый мрак, в котором они оба жили последние два года — серый, липкий, наполненный призраками войны, вины и страха перед будущим. Это было похоже на ломку. На бесконечную попытку заглушить фантомную боль внутри, когда никакие зелья сна без сновидений уже не помогали. Они были друг для друга ядом, но этот же яд был единственным, что заставляло сердце биться. Единственным дурным, судорожным антидепрессантом в мире, где все остальные лекарства давно закончились.

– Ненавижу тебя, – прошептал Драко, не убирая руки с её запястья. Его пальцы нащупали пульс — бешеный, неровный. – Ненавижу за то, что ты делаешь со мной. За то, что мне плевать на твою кровь. Мне должно быть не плевать. Мой отец убил бы меня за это. А мне… просто невыносимо тошно без тебя.

Орнелла судорожно вздохнула. Вся её выдержка, все годы светской муштры рассыпались пеплом в этом проклятом остывающем камине. Она посмотрела на его бледное, измученное лицо, на круги под серыми глазами, на прядь платиновых волос, упавшую на лоб.

– Мы оба обречены, Драко, – горько усмехнулась она, и в углу её глаза блеснула непрошеная слеза, которую она тут же смахнула свободной рукой. – Мы сломаны так, что нас уже не собрать. Не пытайся найти здесь спасение. Его нет.

Она шагнула еще ближе, сокращая последнее расстояние между ними, так что её дыхание обожгло его губы. В её серо-зеленых глазах больше не было льда — только пепелище и дикая, загнанная нежность, от которой хотелось выть.

– Я не стану для тебя правильной, – прошептала Орнелла, глядя прямо в его израненную душу. – Я не буду твоим искуплением. И я не прошу ничего взамен. Меня в ответ любить не надо. Просто… прекрати притворяться, что ты еще жив без этой боли.

Драко шумно втянул воздух сквозь зубы.

Какая-то последняя струна внутри него оборвалась со звоном. Он больше не держал спину, не кривил губы в высокомерной усмешке, не пытался быть Малфоем. Он сдался.

Его руки метнулись к её лицу, ладони обожгли холодом её виски, пальцы запутались в графитовых волосах, окончательно разрушая идеальный пучок и выдергивая серебряные шпильки. Орнелла подалась вперед, вцепляясь пальцами в ворот его рубашки, сминая дорогую ткань, как бумагу.

Их поцелуй был похож на катастрофу.

В нем не было мягкости — только жажда, злость и вкус соленой горечи. Драко целовал её яростно, почти грубо, словно пытался выжечь из неё всю ложь, а заодно выжечь самого себя. Он прижал её к краю стола, заставив бумагу с ненавистными печатями министерства с шелестом упасть на пол, прямо под их ноги.

Орнелла ответила с той же темной, накопленной годами яростью. Она кусала его губы, чувствуя металл крови, зарывалась пальцами в его светлые волосы, притягивая ближе, плотнее, так, чтобы между ними не осталось воздуха. Чтобы не осталось места для фамилий, чистоты крови, меток, войны и света, который от них обоих отвернулся.

Это было разрушительно. Это не решало ни одной проблемы, не стирало документов и не делало их чистыми. Завтра они снова наденут маски: она скроет чарами оливковую тень на коже и натянет перчатки, он высокомерно вскинет подбородок и пойдет по Косому переулку под косыми взглядами толпы.

Но сейчас, задыхаясь в темноте холодной гостиной, сбивая дыхание о чужие губы, они наконец-то перестали притворяться.

Они просто падали на дно вместе. И впервые за долгие годы это падение приносило облегчение.