Bb

Шота Айзава ненавидел понедельники. Впрочем, вторники и среды он недолюбливал ничуть не меньше. Работа учителем в начальной школе была сродни бесконечной войне с ветряными мельницами, где вместо мельниц были гиперактивные восьмилетки, а вместо копья — стопка непроверенных тетрадей.

Но главной его головной болью был Рико Ширакумо.

Мальчишка был сущим кошмаром. В свои восемь лет он обладал фантазией изощренного диверсанта: то клей в ботинках одноклассников, то разобранный на винтики проектор, то внезапно вспыхнувшая потасовка в столовой из-за «неправильного» взгляда.

– Рико, сядь на место, – в сотый раз за день повторил Шота, чувствуя, как в висках начинает пульсировать знакомая боль.

Мальчик, взлохмаченный и с дерзкой ухмылкой, лишь покачнулся на задних ножках стула.

– А почему? Мне и так удобно, сенсей!

– Потому что через секунду ты окажешься на полу, а я — в кабинете директора, подписывая очередной протокол о твоем поведении, – ровным, лишенным эмоций голосом произнес Айзава.

Рико фыркнул, но стул опустил. В его глазах плясали чертики, то точное отражение хаоса, который он приносил с собой каждое утро. Шота знал, что за этим поведением стоит не просто детская шалость. Мальчик рос без матери, а его отец...

Оборо Ширакумо.

Это имя заставляло Айзаву внутренне напрягаться. Каждый раз, когда выходки Рико переходили грань, Шоте приходилось вызывать отца в школу. И каждый раз это было испытанием для нервной системы.

Оборо появлялся в школе, словно сошедший с экрана криминальной драмы: дорогие костюмы, идеально уложенные волосы, тяжелый взгляд, от которого у молодых учителей подгибались колени, и эта странная, пугающая вежливость. Ширакумо-старший был главой одного из самых влиятельных кланов якудза в городе. Человеком, чьи руки были по локоть в крови, но который таял, стоило его сыну дернуть его за рукав пиджака.

– Я вызову твоего отца, Рико, – добавил Шота, закрывая журнал. – Ты разбил окно в спортзале. Это уже не просто «дичь», как ты выражаешься. Это порча школьного имущества.

Мальчик вдруг сник, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на вину, смешанную с торжеством. Он любил, когда отец приходил. Для него это было единственным способом получить безраздельное внимание человека, который вечно был занят «бизнесом».

---

Рабочий день закончился поздно. Шота задержался, заполняя отчеты, и когда он вышел из школы, город уже погрузился в синие сумерки. Мелкий, колючий дождь неприятно холодил лицо. Айзава решил срезать путь через промзону — плохая идея, которую он осознал слишком поздно.

Трое мужчин преградили ему путь в узком переулке. Они не были похожи на обычных грабителей. Профессиональная стойка, холодные глаза, кастеты на пальцах.

– Учитель, значит? – прохрипел один из них, сплевывая на асфальт. – Говорят, ты слишком много вопросов задаешь о наших «подопечных» в своем классе.

Шота не успел ответить. Первый удар пришелся в челюсть, выбивая воздух и искры из глаз. Он попытался защититься, но силы были неравны. В этом мире, лишенном причуд, всё решала грубая сила и численное превосходство. Его повалили на грязный, мокрый бетон. Удары сыпались градом: в живот, по ребрам, в лицо.

Мир начал расплываться. Вкус крови во рту стал отчетливым, металлическим. Он уже приготовился к худшему, когда тишину переулка разорвал визг тормозов и ослепительный свет фар.

– Эй! Пошли прочь от него! – Громкий, звонкий детский голос прорезал пелену боли.

– Рико? – прохрипел Шота, пытаясь приподнять голову.

Дверь черного внедорожника распахнулась. Из машины вышел человек, чья аура заставила нападавших замереть на месте. Оборо Ширакумо не кричал. Он просто шел вперед, и каждый его шаг отдавался смертным приговором.

– Вы тронули то, что принадлежит моей семье, – тихо сказал Оборо. Его голос был подобен шелесту лезвия по шелку. – Рико, закрой глаза.

Последовавшая за этим вспышка насилия была быстрой и профессиональной. Шота видел лишь тени: как Оборо, словно танцуя, ломал кости и выбивал дух из тех, кто минуту назад считал себя хозяевами положения. Это было страшно и завораживающе одновременно.

Когда всё закончилось, Оборо подошел к лежащему Айзаве. Его лицо, только что выражавшее ледяную ярость, вдруг смягчилось.

– Шота-кун... Боже, ты весь в крови, – прошептал он, опускаясь на колено рядом с учителем.

– Я... я в порядке, – соврал Айзава, пытаясь встать, но мир качнулся, и он неминуемо рухнул бы обратно, если бы крепкие руки Оборо не подхватили его.

– Не глупи. Рико, помоги мне.

Мальчик уже выскочил из машины, его лицо было бледным, в глазах стояли слезы.

– Сенсей! Я увидел вас из окна... я сказал папе, что это вы! – Рико схватил Шоту за руку, его маленькие ладони дрожали. – Папа, помоги ему!

Оборо аккуратно, словно хрупкую вазу, поднял Айзаву на руки. Шота был слишком слаб, чтобы протестовать. Его усадили на заднее сиденье машины, рядом с Рико. Мальчик тут же прижался к нему, обнимая за пояс.

– Спасибо... Рико... – выдохнул Шота, чувствуя, как тепло ребенка немного утихомиривает дрожь.

– Мы едем к нам, – твердо сказал Оборо, садясь за руль.

– Нет, Ширакумо-сан... в больницу... или домой... – начал было Айзава.

– В больнице будут вопросы, которые тебе не нужны. А дома ты просто умрешь от внутреннего кровотечения в одиночестве, – Оборо посмотрел на него через зеркало заднего вида. В его взгляде не было места для споров. – Ты останешься у нас. Мой врач осмотрит тебя.

---

Поместье Ширакумо встретило их тишиной и запахом дорогого дерева. Айзаву перенесли в гостевую спальню, где врач якудза — молчаливый человек с холодными руками — быстро обработал его раны, наложил швы и вколол обезболивающее.

Когда суета утихла, и Рико, утомленный переживаниями, наконец уснул в соседней комнате, Оборо вернулся к Шоте. Он принес поднос с чаем и бутылку дорогого виски.

– Как ты? – Оборо присел на край кровати. В тусклом свете лампы его лицо казалось изрезанным тенями.

– Бывало и лучше, – Шота попытался улыбнуться, но разбитая губа отозвалась резкой болью. – Зачем вы это делаете? Я всего лишь учитель вашего сына. Человек, который постоянно жалуется на него.

Оборо усмехнулся, наливая виски в два стакана.

– Рико обожает тебя. Он делает все эти гадости только для того, чтобы ты обратил на него внимание. Ты единственный, кто не боится его... или меня.

Он протянул стакан Шоте. Тот сделал глоток, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, притупляя боль.

– Я знаю, кто вы, Оборо, – тихо сказал Айзава, глядя прямо в глаза мужчине. – Я знаю, чем вы занимаетесь.

– И все же ты не убежал, когда я предложил помощь, – Оборо наклонился ближе. От него пахло дорогим табаком и чем-то опасным. – Ты сломлен, Шота. Не только сегодня. Я вижу это в твоих глазах каждый раз, когда мы встречаемся в школе. Твоя ментальная усталость... она почти осязаема.

Шота отвел взгляд. Он не хотел признавать, что этот жестокий человек видит его насквозь. Одиночество, депрессия, постоянное чувство бессмысленности собственного существования — всё это годами копилось внутри.

– Тебе нужен кто-то, кто позаботится о тебе, – прошептал Оборо, и его рука легла на щеку Айзавы, осторожно обходя синяки. – Кто-то, кто защитит тебя от этого мира.

– Вы предлагаете себя на эту роль? – с иронией спросил Шота, хотя сердце предательски ускорило бег.

– Я не предлагаю. Я забираю то, что мне нравится.

Оборо подался вперед, накрывая губы Шоты своими. Поцелуй был горьким от виски и соленым от крови, но в нем было столько подавленной страсти и властности, что у Айзавы перехватило дыхание. Он должен был оттолкнуть его, должен был закричать, но вместо этого его пальцы судорожно вцепились в шелковую рубашку якудза.

Это было неправильно. Это было опасно. Но в этот момент, в этой роскошной комнате, окруженной насилием и тьмой, Шота Айзава впервые за долгое время почувствовал себя живым.

Оборо отстранился, его глаза потемнели от желания.

– Ты останешься здесь. Пока не заживут раны... и пока я не решу, что готов тебя отпустить.

Шота закрыл глаза, поддаваясь этому властному тону. Он знал, что входит в клетку к зверю, но этот зверь только что спас ему жизнь.

– Хорошо, – едва слышно ответил он.

В тишине дома было слышно лишь мерное тиканье часов и тяжелое дыхание двух мужчин, связанных случаем, кровью и чем-то гораздо более темным, чем просто благодарность.